Душа моя

— Драгоценный мой, — шепчет Панталоне и пальцы путает в рыжих волосах, что жидким золотом растеклись по ладоням, и в глаза синие-синие смотрит, что тускло блестят сапфирами. Драгоценный — Панталоне жаден, о, так жаден до этого блеска. Драгоценный — Панталоне мог бы разобрать Чайлда на сотню ярких камешков, пестрящих в ладони, которым даже он не посмел бы цену дать. Драгоценный — Панталоне почти боится признать, что горсть этих камешков ценнее горсти моры. Чайлд качает головой; о, конечно, ему смешно, до нежной улыбки в уголках губ смешно с привычек Панталоне. Пытаться измерить свои чувства монетами — как на него похоже. Не пора ли исправляться? О, где же твои чувства, Панталоне, где твоя слабость, которую ты так тщательно скрываешь от него? — Свет мой, — пробует вновь Панталоне и ладонью из волос к лицу скользит, обводит пальцами веко. Свет, что греет вечно холодные руки Панталоне — среди ледяных стен Заполярного Дворца. Свет, что слепит глаза — в снегу, в вечной ночи, в страшном морозе. Свет, что робкой нежностью цепляется за Панталоне — в тусклой пустоте синих глаз. Чайлд накрывает его руку своей, переплетая пальцы. Не смешно ли самому, о, ну в ком из них еще не потух этот невинный и возвышенно нелепый огонь? Панталоне вздыхает, сжимает легко чужие пальцы. Глупый-глупый Чайлд, что же он все недоволен, что же он все требует, что же снова просит, словно и не хватает ему этих слов, словно хочет еще и еще — сердечнее, чувственнее, жарче и нежнее. — Душа моя, — выдыхает болезненно искренне. Душа — омерзительно грязная, лишенная надежды, со страшными ранами. Душа — разбитая, едва собранная вновь, с незажившими еще следами. Душа — согретая в горячих руках, изнеженная ласковыми губами, с сотней уже-почти-наконец незаметных шрамов. Чайлд улыбается снова. Кивает, наконец принимает его осторожную нежность, тянет другую руку, чтобы коснуться седой пряди, неловко спрятанной среди темных волос. — Вот так, — и локон заправляет за ухо, — вот так лучше, родной. Родной — с любовью, невыносимо горячей и обжигающей, так трепетно и сладко, что Панталоне задерживает дыхание на мгновение. Родной — словно семья, которой у него никогда не было, с сердцем в наивно протянутых ладонях, словно ему можно доверить такую ценность. Родной — одно лишь слово, что срывается с губ Чайлда так легко и так щедро, и Панталоне едва сдерживает позорную дрожь. Быть единственным важным для него, держать его сердце в своих жадных руках и отдавать взамен свое — восхитительно больно, невероятно прекрасно. — Повтори, — требует, просит — ведёт рукой по щеке к губам, словно сможет пальцами поймать каждый звук да в груди запереть вечным напоминанием. — Родной, — Чайлд целует дрогнувшие пальцы улыбающимися губами, — прекрасный. Замечательный. Еще? О, ну что за лукавая улыбка. Панталоне кивает — были бы силы на слова, когда Чайлд так прижимается губами к пальцам. — Единственный — шепчет горячо в ладони, — любимый. Панталоне выдыхает сквозь зубы, обхватывая руками лицо — еще слово, еще поцелуй, и он не выдержит, пойдет трещинами и осыпется осколками прямо под ноги Чайлда. Слишком много, слишком жарко, слишком нежно, слишком-слишком-слишком — и все равно словно недостаточно. — Самый любимый. Чайлд целует его руки, тянется ближе — целует в лоб, целует щеки, касается ласково губ. Как же Панталоне жаден, когда наклоняется в безмолвной просьбе — еще, еще-еще-еще. — Слышишь? — Слышу.