Black Dahlia

Она задыхалась. Чёрные тонкие лепестки георгина застревали в горле, доставляя ей нестерпимую боль. Она знала, что это конец. Красивый финал со счастливым концом — именно так ей хотелось встретить смерть. С букетом в лёгких. Кто-то очень сильно желал ей добра, поэтому наградил проклятьем ханахаки. Что ж, если бы она могла, то пожала бы горло доброжелателю. Жаль, все филантропы предпочитали оставаться в тени, не кичась благородством. На практическом занятии по жуткой ботанике Аддамс укололась шипом растения, с виду совершенно безобидного, но, как оказалось позже, кто-то пропитал листья гербицида ядом. Иногда цветы — это просто цветы, а в случае с Уэнсдей — болезнь, поразившая лёгкие ростками чёрного георгина. — Сколько мне осталось? — спросила она медсестру, когда очередной приступ кашля прекратился. — Мы тебя вылечим! Обязательно что-нибудь придумаем, — взволнованно сказала женщина в белом халате. Разве Уэнсдей об этом спрашивала? Она не искала способы исцелиться, её всё устраивало, в отличие от сочувствующих родственников и якобы настоящих друзей. Энид сводила её с ума слезами и истериками, причитая о несправедливости жизни. Ксавье, как ненормальный, помешался на поиске преступника. Вещь, настоящий предатель, сообщил обо всём её родителям. Гомес и Мортиша с траурными лицами прибыли в Невермор уже через час после известия о заражении. — Моё смертельное облачко, — со слезами на глазах произнёс Гомес, — ты ещё так молода, чтобы закончить жизнь. — Сейчас стошнит, — ответила Уэнсдей, переворачиваясь на бок и выплёвывая на пол чёрные лепестки. — Уэнсдей, твоя душа омрачила наше существование, — дрожащим голосом прошептала Мортиша. — Ты, как настоящий кошмар, радовала нас каждый день. Нет во всём мире такого талантливого ребёнка, а ведь ты уже в три года научилась держать скальпель в руках. За окном прогремел гром, и ливень ударил в окна больничной палаты. Вспышка молнии озарила светом мрачные лица посетителей. В тёмном помещении с едва горящими в подсвечниках фитилями стало ещё мрачнее, чем полчаса назад. Холодный ветер прорывался сквозь щели в стене, швыряя лепестки георгина под ноги. — Прекрасная погода, — прокомментировал Гомес. — Хорошее время, чтобы умереть. Настоящее горе требовало одиночества, а люди, как кашель, не прекращали наведываться к Уэнсдей. Она собралась с силами и через боль, хватая ртом воздух, прохрипела два слова: «Проваливайте отсюда». И снова в груди ощутила жжение и жуткий дискомфорт оттого, как сквозь лёгкие прорастали новые бутоны цветов. Во рту чувствовался привкус сырости и металла, кровь отхаркивалась вместе с лепестками чёрного георгина. Сдавленный хрип, похожий на кашель, вырвался из груди Уэнсдей, её организм в данную минуту боролся с угасанием жизненных сил. Зрелище не для слабонервных, хотя Аддамсы, как заворожённые, наблюдали за трагической медленной кончиной дочери. — Мне нужно дать лекарство и провести осмотр, — вмешалась медсестра. — Пожалуйста, покиньте ненадолго помещение. Мистер и миссис Аддамс, вас хотела видеть директор. Мортиша и Гомес неохотно направились в сторону выхода, прихватив с собой Вещь. Энид, тихо сидевшая в углу, тоже последовала за ними. Она уже дописала текст для некролога, посчитав, что Уэнсдей оценила бы этот жест. Такая трагично-романтичная смерть могла прийти только за той, кто восхваляла царство мёртвых и ненавидела мир живых. — Тебе нужно сменить пижаму, дорогая, — сказала миссис Роузвуд, убирая одеяло в сторону. — Ты вся вспотела. Медсестра помогла Уэнсдей подняться, а затем приставила свой стетоскоп чуть сбоку от груди. Она не смогла сдержать нахлынувших эмоций, когда услышала звук, похожий на шуршание листьев. Роузвуд отшатнулась от пациентки и, дав себе всего несколько секунд на слабость, заплакала, отвернувшись. Бедная девочка не доживёт до утра, но это слишком бесчеловечно произносить вслух. Аддамс вновь закашляла, согнувшись. Чёрные лепестки георгина посыпались на пол, вмиг отрезвив медсестру. Миссис Роузвуд помогла переодеться Уэнсдей, уложила её в постель и поставила очередную капельницу с целебным раствором. Только всё бесполезно. Всё очень и очень плохо. — Я могу её увидеть? — послышался голос из-за ширмы. Ксавье пришёл к ней. Его не было два дня, и вот наконец он здесь. Уэнсдей кивнула, разрешая медсестре пропустить посетителя. Ей хотелось, чтобы Торп увидел, как она умирала, выплёвывая лепестки цветов. Это зрелище наверняка оставит травму на всю жизнь, и мысль об этом доставляла ей огромное удовольствие. — Как ты? Вместо ответа она закашляла очередной цветочной композицией в авторском стиле интегрального реализма. Боль с каждым часом становилась всё более невыносимой, но Аддамс не подавала виду. У неё было типичное выражение лица с полным отсутствием каких-либо эмоций. — Мне не нравится твой кашель, — сказал Ксавье, присаживаясь на табуретку возле кровати. — Жаль. Я несколько дней репетировала, чтобы отточить мастерство. Это была самая длинная фраза, которую она смогла выговорить за день. Берегла все силы, чтобы вот так нелепо пошутить. — Прости, я всё ещё не нашёл того, кто отравил то растение, — виновато, с комом в горле сказал Ксавье. — Обещаю, что не оставлю это дело, пока не поймаю преступника, — расчувствовавшись, он коснулся мертвенно-холодной ладони Уэнсдей. Она не ответила. Ей было всё равно, в конце концов, люди смогут сэкономить на цветах во время похорон. Вон сколько за эти дни она выкашляла. Да и куда лучше умереть, чем жить в страхе, боясь повторить судьбу матери. Уэнсдей столько раз была гостьей на чужих похоронах, что сейчас с трепетом ожидала момента, когда станет главной героиней на мрачном празднике по случаю собственной кончины. — Мистер Торп, вам пора, — вмешалась медсестра. — Лекарство скоро подействует, и она проспит до завтра. Проснётся ли? Вот в чём вопрос. — Завтра я вернусь, слышишь? — пообещал Ксавье, поглаживая большим пальцем её ладонь. — Ты будешь жить, поняла меня, Аддамс? Опять не ответила, даже не моргнула. Уэнсдей забавляло такое проявление чувств и ещё больше удивляло то, что кто-то боится её потерять. Что это? Вероятно, что-то похуже, чем ханахаки. Инфицированный любовью крайне опасен и заразен для окружающих. Если бы не боль в грудной клетке, она, наверное, почувствовала бы жуткую тоску и жалость к себе. Возможно, даже захотела бы ещё немного пожить. Торп ушёл, оставив её в полном одиночестве. Осталось закрыть глаза и умереть. Всё закончится. Жаль только, что она не успела написать завещание, ей хотелось бы оставить своё наследие Энид. С надеждой на то, что в душе милая сплетница Невермора, притворяющаяся невинной овечкой, окажется настоящей волчицей. Уэнсдей видела в ней огромный потенциал.

***

Проклятое утро очередного дня всё-таки наступило. Она проснулась вопреки ожиданиям, и по всем ощущениям ей не хотелось выплюнуть лёгкие на холодный кафель. Повернув голову, она увидела неприятную улыбку миссис Роузвуд, глаза той буквально светились от счастья. Это было одно из самых отвратительных пробуждений в жизни Аддамс. — Недоброе утро, — хмуро поприветствовала Уэнсдей и даже не почувствовала першения в горле. — Доброе! Очень доброе, милая! — Кто опять налажал? Почему мою смерть отменили? — Твой случай уникален, Уэнсдей, — начала медсестра, вынимая катетер и отключая от системы жизнеобеспечения. — Ты заболела ханахаки, и это практически неизлечимо. Утром Ксавье узнал, что тебя можно спасти, если провести сложную операцию у знакомого профессора. Была одна проблема — после удаления всех ростков ты потеряла бы возможность чувствовать хоть что-то. Аддамс нахмурилась ещё сильнее. Она и без этой операции прекрасно обходилась без проявления ненужных эмоций. Равнодушие и абсолютное хладнокровие — дары, которыми её наделила природа. — Но случилось чудо, иначе это не назвать, — продолжила медсестра. — Впервые в истории тело пациента исцелилось самостоятельно! — Потому что я и так ничего не чувствую, верно? И эта цветочная зараза для меня стала обычной аллергией с осложнением. — Именно так! — радостно хлопнула в ладоши миссис Роузвуд. — Я проведу кое-какие тесты, и после ты можешь быть свободна! Какое счастье! — Даже умереть спокойно не дадут, — недовольно проворчала Аддамс, после чего позволила медсестре сделать своё дело.

***

Уэнсдей оказалась в аду. Эти мысли закрались у неё через полчаса после выписки, когда к ней в спальню пришёл Ксавье и крепко обнял. Он был так счастлив, что всё закончилось благополучно, что чуть не разрыдался на её плече. Торп, словно обезумевший, гладил её по волосам, шептал нежности и слова о том, как много она для него значит. Но хуже всего то, что она всеми фибрами души чувствовала взаимность и благодарность. Ей не хотелось высвободиться из объятий, наоборот, она прижалась ближе и с трепетом вдохнула его запах. В животе вместо цветов зарождались бабочки. Проклятый побочный эффект. У Аддамсов всё не как у нормальных людей. И как теперь с этим жить? Всё-таки любовная инфекция передаётся воздушно-капельным путём.