Забвение

— Я знаю, как защитить нас. Всех нас. Мы не можем бояться каждый день, что мир решит убить нас. — И что ты предлагаешь? — Я заставлю их забыть.

***

В его снах есть мужчина. Он никогда не может запомнить его лица. Но он чувствует, что знает это лицо. Он знает эту улыбку, эти глаза, этот смех. Он знает это, но не может вспомнить. Это мальчик. Немного старше его, и он знает это. Этот мальчик важен для него, этот мальчик был рядом с ним, этот мальчик обещал ему быть с ним всегда. Это юноша. Он выше и красивее многих их ровесников, он не последний среди самых завидных холостяков. Он приносит неприятности, и это так раздражает его, что он часто кричит его имя, которое ускользает быстрее, чем он успевает подумать об этом. Это мужчина. Он изменился, он силён и опасен, но, в первую очередь, этот мужчина печален. Чаще всего, он видит именно мужчину. Он знает его руки, но не может вспомнить, как те выглядят; он знает, что в его прикосновениях есть нежность, когда чужие руки касаются его лица. Он знает, что чувствует, это смесь из непонимания и ошеломления. Он знает этого человека. Он знает его имя. Он знает его. И не может вспомнить. Мужчина улыбается ему, хотя он не может вспомнить, о чём эта улыбка, кроме того, что она его беспокоит. Мужчина заботится о нём, любит его, и он знает-знает-знает это. Мужчина говорит с ним, но его голос глух для него, как будто он нем. Но он знает слова, там есть: спасибо за всё и прощай. Цзян Ваньинь, лидер ордена Цзян, просыпается с чьим-то именем на устах, которое никогда не приходит. Солнце ещё не встало, и он ловит ртом дыхание. Его голова раскалывается, и он прикладывает руку к нижним ребрам, его золотое ядро дрожит. Сон уходит через сорок секунд, и он даже не может понять, почему он проснулся таким нервным.

***

— Как все люди могут забыть нас? — Это будет тяжело, мне придётся поработать над символами, и мне понадобиться кровь каждого из нас, чтобы написать минимум одну черту. Нам также понадобится несколько дней, пока я буду всё это рисовать, должно получиться… размером с дом. Небольшой дом. Хорошо-хорошо, средний дом. — И где ты возьмёшь столько крови? — Я не сказал, что вся из них будет наша. Эта лужа не для красоты в моей пещере.

***

В её привычках есть пустующие изъяны. То, как она думает, что хочет расшить ещё один платок с лотосами, помимо пары для её младшего брата и её сына. То, как она видит чёрную ткань, трогая прекрасный шёлк и думая: ему понравится, — прежде чем она поймёт, что не знает никого, кто ходил бы в чёрном. То, как она ставит лишнюю тарелку супа, спустя годы, спустя все разговоры со своим мужем, спустя секунды ожидания, когда кто-то возьмёт эту тарелку, улыбнётся ей и назовёт её… — А-цзе? — произносит а-Чэн, и она смотрит на собственную тарелку в свои руках, раскалёно горячую, её кожа болезненно красная. Боль приходит притуплённая, когда она отпускает миску, и суп разлетается по полу. — А-Ли! — её муж уже рядом с ней, с её младшим братом. Где-то позади них должен быть… Там должен быть… Там никого. — Позовите целителя! — кричит в сторону дверей её муж, когда её брат передаёт ей немного своей ци, чтобы залечить поверхностные ожоги. Она плачет. Слёзы текут по её лицу, но не от боли в руках. Её сердце тоскует, и она не понимает: по кому? Кто-то должен быть здесь и сейчас; кто-то должен быть здесь, чтобы волноваться больше всех, но говорить с ней ровным голосом и самой очаровательной улыбкой в мире; кто-то должен быть здесь, чтобы сбивчиво поцеловать её в висок, подуть на её руки, и повторять: всё будет хорошо, — больше для себя самого, чем для неё. У этого человека есть имя; у него есть лицо; у него есть место в её сердце, прочное и крепкое, рядом с а-Чэном, и она не может вспомнить. Она издаёт всхлип, когда ей кажется, что мужчина, которого она обязана знать, говорит ей: я люблю вас обоих и так будет лучше для вас. Цзян Яньли, жена будущего лидера ордена Цзинь, спит глубоким сном от лекарств и на следующий день едва может осознать причину своих слёз.

***

— Что это будет значить для тех, кто любит тебя? — … — Вэй Усянь. — … — Вэй Ин. Что с ними будет? — Они справятся, они будут друг у друга. Шицзе позаботится о Цзян Чэне, и у неё есть муж, который вроде как стал нормальным, а Цзян Чэн… он сильный. И он прекрасный лидер, ему будет легче, если никто не будет знать, что он связан со мной.

***

Есть имя. Он знает, что это очень-очень важное для него имя. Это имя с оттенками раздражения, негодования, смущения, радости, злости и страха. Это имя человека, который значил для него всё. Это имя, что обознает его жизнь. И он не помнит, чьё оно. И он не помнит имени. И он не помнит ничего. Это имя — синоним невозможности; это имя — обозначение упорства; это имя — означает призрака. Он не знает, как оно начинается, не знает, как оно заканчивается, он не знает, мужчина это или женщина, он не знает, кто это. Но это человек, который встретил его весёлым смехом, и он покорил его. Этот человек был близок ему, был далёк от него, но никогда так, как сейчас. Этот человек был болен, был ранен, был отвергнут. И он не может вспомнить кем и чем. Он спрашивает мёртвых в одиночестве водопада, светлячков и мелодии гуциня. Мёртвые долгое время молчат, прежде чем ответить: нам запрещено рассказывать, — и вопросов остаётся только больше, чем ответов. Лань Ванцзи, Хангуан-Цзюнь, каждый вечер при возвращении в клан ловит себя на том, что покупает Улыбку Императора для кого-то другого.

***

— Ты должен попрощаться с ними. — Цин-цзе, я… — Ты можешь не говорить им, что ты хочешь сделать, но ты должен дать им это. И себе тоже. — …ты права.

***

Не Хуайсан умнее, чем кажется на первый и второй взгляд. Его память — живописное полотно со всеми деталями и цветами без чёрных пятен. Он также невероятно последовательный и наблюдательный человек, даже если его старший брат иногда недооценивает его. Не Хуайсану кажется… что он что-то упускает. Нечто крайне важное, что решило скрыться от него. Там есть чёрно-красная клякса, в его идеальной голове, которая мозолит его глаза и заставляет прятать хмурость за веером. Он хмурится, когда видит Цзян-сюня — или Цзян-цзунчжу, если они на конференции; — он наклоняет голову, когда смотрит на Лань Ванцзи, более неприступного и тихого, каким он стал в последние годы; он задумчиво хмыкает, когда Цзян-гуньян заботится о своём четырёхлетнем сыне, балуя его и лелея. Что-то так близко в его голове, что он чувствует поступающую мигрень, когда думает об этом. Она достаточно сильна, чтобы её заметил его брат, который заставил его прийти на конференцию (конечно, тогда он притворился больным и не ожидал, что у него по-настоящему заболит голова). Он может лишь встретить понимающий взгляд Яо-ге, который последние годы жаловался на подобное: медленное и наступающее головокружение, как тяжесть камня, что становится тяжелее где-то за глазами. Не Хуайсан слышит очередное: собаки Вэнь, — где-то недалеко от него. Не обходится ни одной конференции без упоминания клана Вэнь или Вэнь Жоханя, говоря о том, как много зла он причинил и как хорошо, что они смогли остановить его. Внезапно, это поразило его, и он уставился прямо перед собой. Он чувствует, как кровь течёт из его носа, по губам, по подбородку, вниз, на землю. Он слышит, как его брат волнуется рядом с ним, резко поворачиваясь к нему и полу-вставая, словно собирается в бой; слышит своё имя, и чувствует, как зрение расплывается перед ним, как бессознательность почти обнимает его; слышит что-то о лекарях, слышит страх в голосе своего брата, но не может успокоить его, потому что его разум утонул в вопросе: Как мы выиграли войну?

***

— Какие могут быть риски? Для тебя, если ты сделаешь это. — Я точно сделаю это, и не переживай, я буду жить. — Просто «жить»? — Какое-то время я могу провести вне своего тела. Это не должно быть дольше одного года. Если я всё сделаю правильно, а я всё сделаю правильно, то вы будете защищены. Я вернусь, обещаю. — Боги… не делай слишком больших глупостей, пожалуйста. — А вот этого обещать не могу!

***

Лань Цижэню кажется, что он что-то роняет из своих рук. Есть что-то связанное с Цансе Санжэнь, давно почившей и упокоенной. Что-то, что его самоназванная шимэй оставила ему в качестве неприятностей. Ровно то, что она делала всегда с её глупой улыбкой и громким смехом, нарушая правила и доводя его до отклонения ци. Что-то похожее на неё саму, но никогда не являлось ею; что-то яркое и впечатляющее; что-то невозможно шумное и невыносимо незабываемое. Какая ирония, что он сделал именно это. Не Минцзюэ думает о Безночном городе. Он думает, что тот горел зелёным огнём, и что на их стороне был сам демон. Он не знает, откуда взялись эти мысли, но он не может избавиться от них, глядя на своего брата с тяжелым умственным истощением. Ему кажется, что это было похоже на тень смерти, которая привела их к победе. Лань Сичэнь беспокоится о своём брате, сидящем среди кроликов. Кажется, что призрак кого-то преследует его, заставляя выглядеть более усталым и лишая себя сна. Заставляя поворачиваться в сторону, будто ожидая кого-то увидеть и не находя. Он очень волнуется о своём младшем брате, поглаживая кролика, подбежавшего к нему самому. Он щурится от тупой боли в виске: откуда в Гусу Лань взялись кролики? Цзинь Гуанъяо не покидает ощущение, что он должен был сделать что-то очень важное; что-то, что может стоить ему жизни; что-то, что должно стоить жизни другим. Из-за этого его мучает такая головная боль, которая ему никогда и не снилась, она с ним каждый день, каждую ночь, это истощает его достаточно, чтобы отойти на второй план, чтобы его преданность к отцу преобразовалась в раздражение, а после и в омерзение. Мэн Яо думает о том, чтобы переключить своё внимание на устранение этой проблемы. Сюэ Ян не знает, откуда он знает то, что знает. Он уверен, что существовал человек, который придумал демонический путь до него. Кто-то могущественный и смертоносный; кто-то, кого бы он хотел называть шицзунь; кто-то, о ком говорят тени. Тот, кто управляет смертью, как будто она принадлежит ему; тот, кто мог заканчивать войны в одиночку; тот, кто должен быть аналогией зла. Сюэ Ян не знает, кем должен быть такой человек, но уверен, что тот прячется, и его смешит мысль, что этот человек обманул весь мир. Восхитительно.

***

— Пожалуйста, — начинает он, обнимая свою шицзе, вдыхая её духи, запах лотоса и острых приправ с кухни, запах дома; — берегите себя, вы оба, — он улыбается, когда отстраняется от неё. Вэй Ин смотрит на своего шиди, и не может вспомнить ничего об их вражде, когда притягивает его к себе почти также, как шицзе. Его ладони на чужих щеках, когда он прислоняет свой лоб к его. — Я люблю вас. Я бы сделал для вас всё, что угодно. Я… — он смотрит на них, его шицзе тянет руку к его лицу, шепча его имя, Цзян Чэн полон беспокойства, почти прерывает его, но он настойчиво продолжает: — спасибо за всё, — он улыбается, его сердце горит, его шиди и шицзе в его руках, на его губах всё ещё чувствуется вкус супа из лотосов и рёбрышек — его первая семья; позади него вдали остатки Вэнь, Цин-цзе, Вэнь Нин, а-Юань — его вторая семья; глаза предательски щиплет, но он продолжает улыбаться, его голос чудом не дрожит, — так будет лучше для вас. И прощайте.

***

Рядом с городом Илин есть горы, что чернее чернил и холоднее льдов. Братская могила столь давняя и жадная, что никто не помнит её начала и не может предвидеть её конца. Небо там неестественно красное, а земля мёртво чёрная. Их называют Могильные Курганы. Тысячи, десятки тысяч душ, что никогда не будут упокоены, воют и ревут с силой ураганных ветров, а ожившие трупы слоняются без цели вдоль их троп. Опасное и недружелюбное место, неподдающееся контролю, как гнилая инфекция. Многие пытались подчинить себе их, ещё большие пытались очистить эту территорию — безуспешно. Могильные Курганы непреступны, непоколебимы и неизменны. Но, говорят, в шёпоте горящих благовоний, у Могильных Курганов есть хозяин. Никто не знает, как давно он был там, также как никто не знает историю этих мест. Как будто он был там всегда. Демон в чёрных одеждах, как злобная тёмная энергия, которая кружит вокруг его высокой и худой фигуры, и красными глазами, такими как небо, которым он правит. В его руках есть флейта, чёрный дизи с красной кисточкой, как его глаза, и за музыкой идут мертвецы; уходят вглубь гор и более не возвращаются. Люди, в страхе и благоговении, называют его Илин Лаоцзу.

(Когда Мо Сюаньюй приходит в Могильные Курганы ему четырнадцать лет, он потерян тем, что помнит и знает только он. О человеке, который ненадолго был с ним в качестве духа, о голосе в его голове, о ком слагали легенды при жизни. О ком ему рассказывали, когда шла война, с равным количеством ужаса и надежды. А потом мир забыл его. Мо Сюаньюй не знал, почему только он помнил Вэй Усяня, более известного, как Илин Лаоцзу, что раньше, что сейчас, но он собирается это выяснить.)