Им было всего по пятнадцать

      Ночь. Могильная сырость и пустота в глухом склепе. Люминесцентная лампа бросает мёртвое свечение на поблёкшие в лунном сиянии силуэты. Эта пытка светом тупой болью отдаёт в черепную коробку, пробираясь на подкорки сознания полуживого тела. А ведь им всего по пятнадцать. Они мечтали о двухколёсных велосипедах, глупых ожерельях из прибрежных ракушек, мае, и свободе. И прямо сейчас эти мечты с разбега влетают в графеновую стену, бьются о неё насмерть, рассыпаясь на мириады песчинок отчаяния и агонии. Им всего по пятнадцать, но они сполна ощутили туманную жестокость взрослого мира. А луна в окне, словно раздутый желчный пузырь на ожоге, насмехается, глядя на двух разбитых вдребезги подростков. Они были переполнены детской влюбленностью и щемящей сердце нежностью, посылая её друг другу мимолётными взглядами или краткими прикосновениями. В этом, похожем на логово огромного, железного паука птицееда, склепе, они впервые поцеловались. Это место до сих пор сохраняет запах девичьих поцелуев, приторных бальзамов для губ и долгих объятий по ночам. Оно же и стало местом их долгой, апатично-меланхоличной и полной невысказанных мыслей казнью.       -Мы выберемся? — с холодных черничных губ срывается, не то вопрос, не то утверждение. Они обе не верили в это. И обе знали, что этого никогда не произойдет.       Сеи, девочка, похожая на фалярис. Если оставить расти самой — выйдет из-под контроля, разрастётся, заполнит собой всё пространство. Если ограничить — потухнет, начнёт медленно увядать и в конечном счете ипохондрически умрет. Но ведь Кей позволила ей. Позволила врасти в своё, не совсем живое, но ещё бьющееся, сердце и паразитировать ей подобно раффлезии, нашедшей свободную лиану.       —Обязательно — спустя вечность, а может и спустя пару мгновений Кей подала свой голос.       Это была ложь. Очевидная, глупая, но столь желанная и нужная в данный момент. Хотя не такая уж и ложь. Они выберутся. Обязательно выберутся. Встретятся на том свете или в следующей жизнь (пусть они и не верили ни в каких Богов, Вальхаллу, перерождения и даже себя), купят себе по фисташковому мороженному и будут допоздна качаться на качелях.       В этом мире нельзя было любить. Нельзя было, но они ни о чём не жалеют. Да и у них не осталось времени, чтобы о чем-то вообще жалеть. Сейчас они прижимаются холодными, грустными телами друг к другу. Девочки любят искренне, честно, бескорыстно. За это же девочки и умирают. Кей была Иной. Она верила в спасение и была чертовой анархисткой. Сеиджи была человеком. До невероятности глупой и безрассудной, но преданной своему делу. Они и сами не знают, как так получилось. Сеи просто пришла, со своим черничным запахом волос и темной помадой, с до невозможности странным смехом и дурацкой привычкой теребить косы, и сразила Кей наповал. Вот так просто и бесповоротно ударила под дых стрелой Эрота и не потерпела возражений.       У них никогда не было ненависти друг к другу, несмотря на разные стороны баррикад в этой войне. Розовая пелена упала на глаза и они даже не пытались разорвать её, порвать на лоскуты бессмысленной злости и презрения, напротив, позволили ей проникнуть в самые потайные углы разума, сплести там паутину и проползать по ней через всё тело, от кровеносной системы до эндокринной и обратно. Но ведь ничего не остаётся безнаказанным, правда? Им было всего по пятнадцать, когда их маленькая тайна, ютившаяся в их душах, перестала быть секретом. Один из солдат Иных увидел их в этом склепе. Завеса рухнула, тарахтя строительным отбойником по их незрелым и совсем юным сердцам. Кей стала провозглашенной Иудой, а Сеи предательницей, которая не сможет даже умереть на своей земле. Они стали агнцами этой абсурдной и даже сюрреалистической войны.       Сейчас они держаться за потускневшие, почти синие руки и оставляют сухие поцелуи на висках, лбах, плечах и всем, до чего могут дотянуться. Безысходность уже давно окутала их с головой, будто растаявший снежный ком, став привычным состоянием. Но им всё равно. Прямо сейчас, напротив Кей сидит целый мир с блеклыми глазами, гематомами и растрепавшимися косичками. Такой родной и любимый. До боли знакомый запах черники и несчастливого детства бьёт по затупившимся рецепторам. Какая же она всё-таки красивая.       Им было всего по пятнадцать. И они обе мертвы.