Фотоаппарат запомнит нас счастливыми

      Мона тоже часто задавалась вопросом перед зеркалом: почему Скарамучча решил начать встречаться с ней? Почему в тот выходной день он своей холодной рукой дотронулся до ее кончиков пальцев, а потом сказал, что хочет, чтобы Мона была его девушкой? Это было так странно. Мегистус и Райден толком не контактировали до этого, изредка «гуляли», так как им по пути, сидели за одной партой, потому что так их распределила классная руководительница. Но тем не менее, Моне казалось, что этот день был просто подарком божественных созданий — по-другому она объяснить не могла — и она, конечно же, согласилась быть его единственной. Скарамучча же такой крутой, красивый и умный! Его мать — знаменитость! А слухи о том, что он убил своего отца, должно быть, слухи и не более! Главное, чтобы дальше их время вместе было самым счастливым!       Но затем Моне начало казаться, что этот день, на котором она получила чистосердечное — по ее мнению — признание, просто высосал из нее всю удачу, а из Скарамуччи — привязанность к ней. Райден просил ее не прикасаться к нему, часто избегал ее. Но когда старшая Райден перестала навещать своего сына, Скарамучча снова начал проявлять какое-никакое внимание, держась за руки и фоткаясь вместе на его старый фотоаппарат. А затем эти простые и теплые действия пропадали в небытие.       Роковым стал день, когда Скарамучча признался, что всё-таки убил своего отца и является убийцей. Он сам это рассказал, когда много выпил…       … Рассказал о том, как ссорились его родители. Он уже не помнил, о чем они постоянно ссорились — вроде, они хотели поделить организацию. Рассказал о том, как Скарамучча всегда выслушивал это. И потом Эи сказала своему мужу то, что и сподвигнуло Скарамуччу на убийство.

      «Я была бы намного счастливей, если бы ты умер!»

      А затем входная дверь захлопнулась — мать вышла из квартиры, не выдержав подобную «домашнюю» атмосферу. Внутри младшего Райден что-то щелкнуло. Он уже не управлял своими действиями — ими управляли чувства и желания стать лучшим сыном.       Скарамучча не замечал, как шел на кухню, чтобы найти нож. Помнил, как слегка порезал себя, проверяя остроту лезвия. Хотя возможно, он сделал это нарочно, стараясь прийти в чувства. Где-то внутри он всё-таки колебался делать нечто подобное, ведь это ненормально. Ненормально убивать своего же родителя. Он посмотрел на огромное лезвие ножа, которое предназначалось для того, чтобы резать жесткое мясо — он особо сильно не использовался, потому что мать не умела готовить. Отец в свою очередь готовил отлично, но его лень иногда губила.       Скарамучча помнил все яркие дни, в которых было так хорошо, тепло и уютно. Эти дни можно было сосчитать на пальцах одной руки, и они настолько сильно въелись в память юноши, что от этого становилось еще хуже, чем есть. Ведь это так редко, бредово и почти невозможно — видеть родителей улыбающихся друг другу так тепло и нежно одновременно. Они и Скарамучче улыбались. Никто из них не смеется в злорадствии. Они улыбались друг другу, потому что крепко любили, ценили и…       Впрочем, это не особо важно.       Кровь уже была разбрызгана повсюду. По лицу Скарамуччи, его футболке и рукам. Диван, на котором спокойно дремал отец, был изляпан. Лезвие пробило черепную коробку его отца так легко — Скарамучча не знал, что это будет настолько просто и приложил чуточку больше усилий, из-за чего гадкая жидкость разбрызгалась чуть сильнее, чем должна, испачкав также и волосы юноши, а еще чуть не попала в глаза. Похоже, нож был отлично заточен. Даже слишком.       Скарамучча рассказал Моне о том, как после этого пришла мать. Она увидела своего сына с ножом в руке, а рядом — тело с изуродованным лицом, которое только что пробили огромным лезвием. Скарамучча с таким воодушевлением взглянул на Эи, широко и радостно улыбаясь, сжимая рукоять ножа.       Но мать не выглядела счастливой, как хотелось Скарамучче. Она выглядела очень даже… расстроенной, злой и недовольной. Эи быстро выхватила нож и бросила его вдаль комнаты, оглядывая рану мужа. Его не спасти уже, поэтому она не пыталась вызвать скорую.       «Что ты натворил?!»       Она, казалось, никогда так не кричала на Скарамуччу, как сейчас. Однако он ее не слышал из-за звона в ушах, а еще из-за мыслей. Почему она не улыбается? Почему не начинает обнимать и наконец принимать его как за сына? Почему все становится все хуже и рушилось прямо на глазах?       «Разве ты не этого хотела, мам?»       Дрожащим голосом спросил Скарамучча. Наверное, он никогда не забудет теплоту крови своего отца на его коже. Это, пожалуй, было самым мерзким. А дальше Скарамуччу отправили в Нон-Эксистент, чтобы Эи могла спокойно замести следы убийства после него.       В ту ночь, когда Скарамучча раскрывал эту тайну, он был настолько пьян, что спокойно и без проблем говорил об этом Моне. Она с ужасом смотрела на него и слушала.       Скарамучча даже не всплакнул. Райден говорил о том, как убил своего отца, но так и не сказал, почему он решил начать встречаться с ней. Он начинал молчать, когда Мона вела к этому разговору…       … Не сказал Моне, но прямо сейчас всхлипывает Кадзухе в изгиб шеи, бормоча все то, что прямо сейчас терзает его и разрывает на мельчайшие частички.       Скарамучча вскоре успокоился, до сих пор пьяный. Каэдехара протянул ему стакан воды, который Райден охотно взял и выпил. Он попросил еще несколько стаканов, и Кадзуха не отказал ему.       — Я был в первом классе тогда. Помнится, это был последний день, после которого шли Новогодние каникулы, — говорил Скарамучча слегка охриплым голосом, глотая воду, которую принес Каэдехара. — Учителя решили сделать Чаепитие и устроили мероприятие, где также должны были быть родители…       Райден сжал стакан, глядя на свое тусклое и прозрачное отражение в воде. Он вздохнул, начиная потихоньку понимать, насколько он глупый, но все равно продолжид свой рассказ — Кадзуха с таким интересом смотрел на него.       —… А мои родители в это время потихоньку теряли интерес ко мне и не пришли на мероприятие… Хах, я помню, как все весело смеялись, общались друг с другом, а я сидел в другом углу, потому что только у меня не было родителей. Понимаешь, просто на мероприятии игра была такая — нужно было ответить на вопросы, а вопросы были там по типу «сколько лет моей маме?», «день рождения мамы?» или «какой любимый завтрак ребенка?» и «расскажите о любых привычках ребенка» и так далее…       Каэдехара уже чувствовал обиду за него. Он сам не получал должного внимания от родителей, но не было такого, чтобы мать или отец пропускали хотя бы одно собрание. Кадзуха ободряюще похлопал Скарамучча по плечу, оказывая тем самым нужную ему поддержку.       — Там, на игре, были в основном мамы, и они все так бережно относились к своим детям… Я надеялся получить точно такое же и дальше начал старательно звать мать на следующее собрание, но…       Скарамучча вдруг замолчал, а Каэдехара не мог перестать выжидающе сверлить его взглядом. Он хотел знать больше, чтобы знать этого человека получше, чтобы потом использовать эти уязвимости… Нет. Кадзуха не должен…       — Но..? Что она ответила?       — Она ответила «заслужи» или «убеди меня пойти»… Дальше я, обычный семилетний ребенок, начал чуть ли не работать на нее, был хорошим и примерным сыном. Хорошо учился, хорошо себя вел… Только вот это все начало перерастать в «зависимость», и я начал делать все, чтобы убедить ее пойти хотя бы на одно собрание детей и их родителей — чтобы больше не завидовать другим и отлично провести время.       Дальше Райден издал нервный смешок и прикрыл лицо руками, как-то горько и отчаянно улыбаясь.       — Черт… Да я настолько отчаялся, что даже отца своего грохнул…       Глаза Кадзуха расширились — так Нин Гуан была права, и это вовсе не слухи, что Скарамучча убил своего родителя. В каком бы потрясении светловолосый ни был, он продолжил слушать его, уже чувствуя, как его дыхание начинало учащаться.       —… И дальше я начал работать на нее уже не для того, чтобы она пошла со мной на собрание и наконец показала мне свою любовь… Я начал делать все, по ее прихоти, потому что мне хотелось чисто материнского внимания… Хотелось почувствовать себя любимым сыном, а не мальчиком на побегушках. Она была в основном в Инадзуме и решала дела с моим убийством — просто у отца была своя маленькая организация, и после его смерти возникли какие-то проблемы — и чтобы я не мешался ей, она отправила меня в этот мерзкий город. Я начал учиться здесь, жить… Познакомился с Моной. Два года я разлагаюсь здесь.       Затем он замолчал поджимая губы. Походу, это была одна из его тяжёлых тем для разговора. Каэдехара понимающе кивнул, давая ему понять, что он не будет осуждать его за рассказ. Райден с удивлением взглянул на светловолосого. Мона была в полном ужасе и повторяла один и тот же вопрос — «неужели это стоило убийства?!» — затем чуть ли не слезами пыталась выбить из него информацию, а Кадзуха так спокойно к этому отнёсся…       —… Знаешь, хаха… Я давно заметил, что моей матери нравилась сопливая романтика. Она залпом смотрела романтические фильмы с самым банальным сюжетом, так ещё и умудрялась плакать на них…       Скарамучча пожал плечами.       — Она в общем от романтики была без ума. Мать заставляла меня сидеть с ней и смотреть, пока не спросила, почему у меня до сих пор нет девушки.       Кадзуха не сразу понял, что именно он хотел до него донести, после чего его глаза чуть расширились в осознании.       — Так ты..? — уже начал предполагать Каэдехара, но…       — Да. Я начал встречаться с Моной, чтобы показать ей ту самую романтику, которую мать хотела увидеть, — но Скарамучча почти сразу перебил его. Затем Райден вздохнула подтянув к себе колени и спрятав в них свое лицо. — И самое страшное: это действительно помогло. Мать улыбнулась мне, похвалила меня. Особенно сильно хвалила за вкус в девушках, потому что «Мона такая умница-разумница»… Правда, затем она и к этому потеряла интерес, но я до сих пор встречаюсь с Моной, чтобы снова почувствовать это — внимание матери.       Кадзуха ничего не ответил ему. Он понимающе похлопал его по плечу, выражая молчаливую поддержку и ободряюще улыбаясь. Затем они молчали. Долго молчали, ибо на самом деле здесь и не нужны были какие-то слова.       В голову Каэдехары пришла идея. Глаза Кадзухи чуть потемнели от того, насколько хорошей была идея.       — Скарамучча… У меня есть папка, в которой присутствуют все доказательства того, что сёгун Райден — враг человечества…       Кадзуха сделал паузу, думая, как бы правильно сказать следующие слова.       — Не хочешь подать на нее в суд? Мы справимся вместе, и тебе не придется больше страдать. Мы вернемся в Инадзуму...       Ответа не последовало. Каэдехара вопросительно взглянул на Скарамуччу и понял, что он спит, только тогда, когда его голова упала на плечо, прикрытое тканью красной клетчатой рубашки. Кадзуха вздохнул. На улице было достаточно темно, чтобы понять, что комендантский час уже настал. Он снова заставляет волноваться Бэй Доу и Нин Гуан.       Только вот в этом случае у него есть телефон. Кадзуха ненавидел врать им и готов был ступать по дорожке из разбитого стекла босиком при лжи им. Но ситуация того требовала. Он уже посадил семечко своего вранья — семечко выросло, и Кадзуха уже не может выдернуть корни.       «Я им вроде в прошлый раз сказал, что я ночевал у Моны…»       Каэдехара вздохнул. Он достал телефон и начал писать сообщение с самым виноватым выражением лица.

Я переночую у Моны, хорошо? —

— Спасибо, что предупредил. Мы уже начали волноваться за тебя.       Кадзуха поджал губы, прикрыв глаза. Единственное, что ему хотелось прямо сейчас — так это исчезнуть навсегда и без возможности возрождения.       Он прекрасно понимал, что все это вело к роковой ошибке, с последствиями которой он не справится. Вздохнув в очередной раз, Кадзуха поднял Скарамуччу на кровать, которая все это время была за ними, после чего сам лег рядом с ним.       Каэдехара отчётливо помнил, что в прошлый раз он ночевал на полу. Но на полу теперь было немного влажно из-за слез Скарамуччи, поэтому Кадзуха решил уснуть на самой кровати.       В последний раз укусив губу и надавив на синяки по телу, чтобы успокоиться, Каэдехара прикрыл глаза, стараясь уснуть.       Завтра будет день, который не будет похож на все остальные. У Кадзухи плохое предчувствие.