Чёрная Смородина на Лезвии Ножа

      Если во время поездки на электричке сойти на станции Кикён, пройти 400 метров ровно по диагонали и свернуть направо, можно увидеть один неплохой книжный магазин, где найдётся литература на любой вкус и цвет. Однако немногие знают, что прямо позади него есть скрытая за старыми вывесками калитка: оттуда можно попасть в маленький частный жилой райончик, о существовании которого знают, разве что, только его немногочисленные жители. Но если всё-таки кто-то вдруг по неизвестной причине захочет его посетить, сделать это не так-то просто: на территорию попасть возможно только при наличии специального магнитного брелка, идущего в комплекте с ключами от дома. Кстати о домах — все они тут довольно старенькие. Узкие улочки обрамляют высокие каменные стены, закручиваясь в неровные петли подобием лабиринта из какой-нибудь странной и пугающей компьютерной игры. На стоящих прямо поперёк дороги столбах обилие серого цвета и потёртого кирпича разбавляют редкие цветастые рекламные флаеры или объявления: будь то о работе, сдаче жилья в аренду или чьей-то пропаже. Место чем-то похоже на заброшенный муравейник: в давящих узких проходах между домами становится так некомфортно, что желание выходить из дома отпадает напрочь. Тем не менее, если отбросить флёр жуткой таинственности, какой частенько напускают старики и подростки страшными байками, сам по себе район как район, таких по всему городу уйма, но есть всего одна крошечная деталь, выделяющая его на фоне остальных.       Идите вглубь улицы до самого конца, а после — сверните за угол, только не ударьтесь о торчащую из стены железную балку. В самом тупичке увидите высокую калитку, немного сливающуюся с окружающей обстановкой. А вот уже за ней стоит совсем уж крошечный одноэтажный домик. Блёклый и бесцветный, он даже не сразу бросается в глаза. Двор маленький, совсем пустой, в некотором роде безжизненный. И во всём мире об этом месте знают лишь двое человек: даже никто из соседей не догадывается, какие тайны хранят эти стены вот уже на протяжении многих лет. Интересно, какие именно? Что ж...

Здесь всегда было очень холодно.

      Казалось, от этого чувства спрятаться невозможно: где бы ты ни был и чем бы не пытался отвлечься, было всё равно чертовски холодно до немеющих кончиков пальцев и сжатых до посинения губ. Могильная стынь то и дело укутывалась калачиком где-то в груди, крутясь и издевательски улыбаясь. Что это? Одиночество, боль, отчаяние, страх — или всё вместе? Непонятно. Именно с этим непонятным клубком тошнотворных чувств приходилось как-то уживаться, и даже после встречи с Фриск ситуация особо не изменилась: разве что теперь иногда их заглушало нечто более сильное, жадное и тёплое. "Почему ты не хочешь украсить ими и эту комнату?"

Её неловкий вопрос о фотографиях тогда расшевелил и без того клокочущее где-то в желудке беспокойство. Ей неуютно? Некомфортно? Дом слишком пустой? Стоило заранее позаботиться об этом, прежде чем похищать... Возможно, она действительно была права и стоило наконец заполнить все стены тонной хранящихся в проявочной драгоценных кадров — так, чтобы даже дюйма свободного не осталось, но Чара всё никак не решался. Не решался ничего менять, ничего трогать, переставлять мебель, лишний раз убираться, даже включать свет.

Ему было противно.

Противно здесь находиться. Противно есть из стоящей в шкафу посуды. Противно спать, забившись в угол к стенке. Противно возвращаться сюда каждый день и медленно гнить без возможности уехать куда подальше. Противно осознавать, что за шкафом стоит сложенная гладильная доска. Стоит выразиться честнее: Всё, что связано с его жизнью — противно.

      Отсюда не было выхода: он провёл в этом крошечном доме все неполных восемнадцать лет жизни, и всё здесь — от пола до самого потолка — осточертело ему до скрипа зубов. Это просто коробка. Маленькая грязная коробка — и нет, не в прямом смысле, пусть и убираться хватало сил только раз в неделю. Грязь крылась в ином. Она даже не пряталась: поджидала в каждом уголке и на каждом шагу, подбиралась всё ближе перед сном и по утру. Забиралась под одеяло, под одежду, под кожу, шебуршалась и перекатывалась в жилах, пытаясь привыкнуть к новому крову, устроиться поудобнее, чёрт возьми, словно даже его собственное тело ему не принадежало, пусть это и правда.       Иногда его душило. Иногда передёргивало до хруста суставов. Иногда рвало после залежавшегося в холодильнике покупного кари и четырёх чашек кофе подряд. Рвало даже тогда, когда в желудке совсем ничего не было, пока желчь издевательски обдирала горло. В такие моменты, стоя на коленях перед санузлом где-то в пять утра, ему было мерзко даже взглянуть на себя в зеркало — боялся в синяках под горящими лихорадочным огнём глазами увидеть отражение собственной беспомощности, о которой ему напоминало всё вокруг каждый грёбаный день. Сам дом служил этим напоминанием. Была бы воля, так сравнял бы тут всё с землёй.

Он всей душой ненавидел эту конуру. Хотя, чего мелочиться: он ненавидел весь мир и свою жизнь в целом.

Темно. Потолок . Ванная. Переполненная электричка. Школа. Бесконечная череда имён, которые он даже не запомнит. Темнеющее небо за окном. Чья-то кровь. Дом. Постель. Темно. Дни всегда закручивались по одному и тому же сценарию, ничем не отличаясь друг от друга. Каждый день одно и то же, одно и то же, одно и то же...

По крайней мере, пока не появилась она.

***

Дилинь-дилинь-дилинь: душераздирающее пение адского устройства раздаётся на весь дом криками мучимых в котлах грешников. А звонит на домашний телефон, судя по всему — сам дьявол, ибо больше некому.

      Темно. Как-то по-уютному темно, что даже не по себе становится: очень уж непривычное чувство. Даже вставать не хочется, но надо. Будто противясь этой нужде, приятное давление чужого тела отдаётся в рёбра, затёкшие конечности, кончики пальцев — всё существо обволакивает волнительным, нежным трепетом. Но нужно поднять трубку. Как же некстати. Даже приподняться тяжело. И долбаный матрас слишком громко скрипит.       Стараясь лишний раз не дышать, Чара максимально осторожно перекладывает сладко сопящую девушку со своей груди на кровать, одновременно проклиная про себя ненавистный орущий стационар: воскресенье, два часа дня на дворе, все нормальные люди так-то спят в это время. — М-м...? — Девичьи ресницы дрогнули.

"Чёрт."

— Нет~нет, тш~ш, спи дальше... — Заверил ласковым голоском русоволосый немного нервно, с натянутой улыбочкой — Всего лишь арендодатель. Я скоро вернусь, хорошо?

Очередная ложь во благо. Чаре не было за неё стыдно. Обман — неотъемлемая составляющая его жизни: чувство вины давно атрофировалось и кануло в небытие. Не осталось ровным счётом ничего: ни совести, ни благородства...

Да и человечности тоже.

      Укрыв непонимающе моргающую спросонья Фриск пледом, со спокойной душой, но далеко не спокойными нервами молодой человек в одних брюках, на ходу натягивая рубашку, отправился на разборки в кухню-гостинную, не забыв перед этим закрыть за собой дверь. На щеколду. Чтоб уж наверняка.       Взъерошившийся злобным ёжиком Янтарь тоже был весьма недоволен ужасным звуком: вот он уже скалился, с секунды на секунду готовясь залиться грозным лаем в адрес чуда техники прошлого века, преспокойно себе стоявшего на столешнице, однако парень оказался быстрее — кинул ему какую-то плюшевую игрушку, за которой зверь сразу же погнался. —У аппарата. — Хмуро бросил молодой человек, не дожидаясь приветствий. На всякий случай прикрыл ладонью трубку: пусть никто всё равно не услышал бы, привычка брала своё.       Некто на другом конце провода расхохотался. — Ну и ну, Чара, почему так долго? — До боли знакомый мужской голос показался противнее бесконечной трели дьявольской мелодии — Я отвлёк тебя от чего-то важного?

Во рту растёкся металлический солоноватый привкус. Щёку прокусил. Зараза.

— Вы всё верно поняли, — Кивнул русоволосый, пусть и прекрасно понимал, что собеседник этого не увидит — У Вас, должно быть, очень веская причина, чтобы вызывать меня в мой законный выходной. И вообще, почему нельзя просто набрать на мобильный...? — Предпочитаю вечную классику. — Пропустив мимо ушей раздражённое цоканье, мужчина продолжил — Можешь не трястись так из-за своего ненаглядного выходного: я не по этому поводу. Как продвигается расследование?       Облегчение по-матерински расслабило плечи, заботливо погладило по спине и помогло собрать мысли в кучу. Слава всем богам, ему просто нужен отчёт. —Благодаря наводкам анонимного информатора удалось подцепить некоторые полезные сведения. — Хриплый голос монотонно чеканил каждое слово точно давно заученный наизусть реферат — Более подробную информацию получим, когда парни проведут тщательный обыск. Могу предположить, что, скорее всего, о Вас они не знают. —Чудесно. Анонимного для нас или конкретно для меня?

Твою ж мать, твою ж мать, твою ж мать, твою ж...

      Чара глубоко вздохнул — голова тяжёлая. Нельзя было просто пропустить это слово мимо ушей? Что ж, парень и сам прекрасно знал ответ на этот вопрос, но именно сейчас хотелось, чтобы этот человек перестал цепляться за... — Эта девочка начинает всплывать в наших разговорах всё чаще и чаще. Я даже заинтригован. — Продолжал он как ни в чём не бывало. Пальцы до боли впились в столешницу. — Честно говоря, мне бы хотелось встретиться с ней в более неформальной обстановке.

Всё внутри похолодело, замерло и упало, рассыпавшись битым стеклом где-то в почках.

— Я уже говорил Вам, что в этом нет нужды: она бракованная. — И всё же я настаиваю на встрече. — Но... — Никаких "но". — Гастер, пожалуйста! — Громким шёпотом прорычал парень, склонившись над стационарным телефоном — Она здесь совсем ни при чём, ни к чему отношения не имеет — просто оказалась не в то время не в том месте, только и всего! Я никогда у тебя ничего просил, но прошу только сейчас: не трогай её. Я готов пойти на что угодно, я готов сделать что угодно, я готов убить кого угодно, но... — Место.

Чару передёрнуло: рефлекс вынудил застыть на месте, молча склонив голову. Он прекрасно знал, что в комнате кроме него и кувыркающейся с игрушкой собаки никого больше не было. Понимал, но всё равно весь сжался, как маленький ребёнок. Пришло осознание — всё тело бьёт крупная дрожь. К горлу снова подступила тошнота, и в первую очередь — из-за самого себя. Этот мерзкий страх. Липкий. Грязный. Ничтожный. Животный. Страх до полусмерти избитой мокрой псины, дрожащей перед замахнувшимся кочергой хозяином. Хороший пёс обязан молчать. Послушный пёс не имеет права перечить.

— Команды "голос" не было, Чара.— Прозвучало вкрадчиво. Пугающе мягко. Именно таким тоном разговаривают с буйными пациентами психиатрических лечебниц перед тем, как вколоть лошадиную дозу транквилизаторов и бросить в изолятор — Тебе не кажется, что ты забываешься?

Зубы стиснуты, щека уже почти не чувствует боли.

— Моя оплошность.— С трудом удалось проглотить горькую желчь, забившую горло — Но только не забывайте, что Вы дали слово не втягивать её во всё это. — И снова завёл свою шарманку. Не переживай ты так: я не бросаю слов на ветер. — Собеседник прервался на долгое мгновение, почти бесшумно вдохнул табачный дым курительной трубки — Зайди ко мне в понедельник: обсудим нашу нелёгкую ситуацию и вместе придём к компромиссу. Только с тебя причитается кофе, хорошо? — Вас понял. —Хороший мальчик. — Довольно протянул Гастер, явно расслабившись — К слову, чуть не забыл: доктор Альфис просила передать, чтобы ты перезвонил. — Принято. — Будь на связи.       Гудки красноречиво обрывают диалог. Впрочем, как и всегда.       До сего момента напряжённо сжатые челюсти расслабились. Доходит смутное осознание, что щека прокушена до мяса. В глазах плывёт, стены приближаются, колеблются, напирают со всех сторон. Чара цокает, обессиленно опирается на столешницу: чувствует, что всё ещё дрожит, и на душе становится ещё омерзительнее.

Каждый раз одно и то же. Возьми себя в руки, тряпка.

      Тонкие пальцы уже набирают новый номер, когда недоумённый щенок в поисках ласки принялся тереться об его ногу и жалобно потявкивать, привлекая к себе внимание. С игрушкой, видать, наигрался. — Не сейчас. — Бросил Чара и, когда гудки прервались, холодно поинтересовался — Ты хотела поговорить. — А, да, д-да, здравствуйте, т-то есть...—Послышался шелест бумаги: верный признак того, что Альфис снова допоздна смотрела аниме, уснула во время завтрака, а теперь в суматохе что-то ищет — Мистер Гастер говорил, что передаст мою просьбу, н-но я не думала, что... — Ближе к делу. — Ах, да, сейчас-сейчас, секундочку! — Лихорадочный шелест усилился, ведь теперь дамочка явно искала у себя на столе нужное исследование — Ты не мог бы проверить состояние товара? Если тебе не трудно, к-конечно... — Сейчас. Только перезвони на мобильный, лады?       Положив трубку стационара прежде, чем услышать заикающийся ответ, парень на некоторое время замер и прислушался. В доме стояла абсолютная тишина, если не считать возню Янтаря где-то под диваном. Тихо и спокойно. Игра это воображения или нет, но он даже может уловить за стеной умиротворённое дыхание спящей...       Кивнув самому себе в знак того, что дома всё так, как и должно быть, Чара скрывается в комнате для проявки фотографий, закрыв дверь перед самым носом не способного долго оставаться на одном месте любопытного пёсика.       Глаза уже привыкли к красному свечению: оно создавало здесь особое, в некотором роде интимное настроение. На специальном столике стояли все необходимые приспособления для проявки плёнки, над ним же висели верёвочки для сушки. Здесь, в этой скрытой от всего мира тёмной комнате, воспоминания не смешивались с пробирающим до мурашек липким страхом. Раньше это была никому не нужная кладовка, зато сейчас, будучи хранилищем застывших во времени памятных моментов, это место принадлежало ему одному, доставляя хоть какое-то успокоение. На стенах не было ни одного свободного местечка, ведь свою драгоценную коллекцию парень начал собирать именно здесь. И здесь, без преувеличения, было всё: живописные закаты над Токио, задумчивая Фриск, усыпанное облаками небо, Фриск по дороге домой, скрытая вуалью тумана луна и Фриск, Фриск, Фриск...       А ещё, совершенно не вписываясь в общую атмосферу, в углу стоял обычный белый холодильник. Именно его дверцу открыл парень и, приложив телефон к уху, стал деловито осматривать содержимое.       В набитых льдом контейнерах лежало что-то тёмное. В зареве красного цвета очертания человеческих органов обретали свою собственную вызывающую изюминку. — Всё в норме. — Хрипло произнёс Чара, когда Альфис сняла трубку — Не залежались, выглядят сносно. — А лёгкие? М-может, пятнышки какие-нибудь или...? — Успокойся. Я с самого начала всё проверил, — На всякий случай он всё же заглянул в нижний отдел морозилки. Молочно-розовая ткань и вправду была в отличном состоянии — Работа деликатная, но выполнимая. Поводов волноваться нет. — Фух, х-хорошо...— Тут же расслабилась Альфис. По крайней мере, на первое время — Можно попросить тебя ещё пару дней... — Подержать у себя? Не вопрос.       Взволнованная учёная облегчённо выдыхает. Кажется, теперь её пустяковое беспокойство полностью утолено. — С-Спасибо! Я потом ещё позвоню... Наверное.       Не видя больше причин для продолжения разговора, она первая завершает звонок. Всегда такой была: пусть говорит дамочка и не чётко, зато всегда по делу.       Наконец-то он остаётся один. Пальцы ерошат и без того не самую опрятную причёску, больно сжав медную копну на затылке.       Выглядя столь естественно в сотне тонов багрового, стекающего по стенам, силуэт почти подплывает к верёвочке, где на прищепках висят самые свежие фотографии. Невесомо касается той, где даже при кровавом тумане отчётливо проступали очертания холодного профиля.

В отличие от него, Фриск в любом свете прекрасна.

Поэтому хотя бы ради неё нужно вытерпеть всё это дерьмо и продолжать быть казаться Выглядеть нормальным. Хотя бы частично.

***

Темнота тоже бывает мягкой.

Удостовериться в этом очень просто. К примеру, когда гуляешь вдоль железной дороги сухой летней ночью, и на каждом расслабленном вдохе лёгкие наполняет какой-то особенный тёплый воздух, который даже сравнить не с чем — кажется, словно запах скошенной травы ненавязчиво касается нёба, прося разрешение пройти дальше и наполнить тебя целиком. Или когда ещё зимой, будучи совсем маленьким несмышлёнышем, сворачиваешься калачиком под ёлкой, почти стоически выжидая появление Одзи-сана, слышишь в соседней комнате голоса взрослых за рождественским столом, завороженно рассматриваешь висящие прямо у тебя над головой ёлочные игрушки, пока щёку щекочет пушистый плед: в темноте слабо светится разноцветная гирлянда, и вот ты уже чувствуешь себя частью необыкновенного чуда. Или когда просыпаешься в чужой тёплой постели, чувствуя себя в полнейшей безопасности. Прямо как сейчас, когда в спальню проникает сквозь дверную щёлку лишь тоненький отголосок солнца.

      Утро показалось непревзойдённым: девушку разбудил вылизывающий ей нос Янтарь. Мягко оттолкнув дружочка ладонью, Фриск перевернулась на бок, а энергичный медвежонок, перебирая лапками, неуклюже за той повторил, подумав, что это игра такая. Мысли же самой героини сейчас были очень, очень далеко отсюда.       Так приятно и тепло. Вчера этот матрас казался жёстче. И одеяло шерстяное. Мягонько. Ни окошка, даже собственные пальцы удаётся разглядеть с трудом. В такой приятной темноте создавалось ощущение, будто случайно забралась в лисью нору — в какой-то степени это было похоже на правду. Поистине, самая уютная каморка в мире.       Губы тронула улыбка. Фриск была счастлива. Она лежала на его кровати, прятала лицо в его подушке. Укрывалась его пледом и, что немаловажно — всё это в его комнате.

"Мама будет мной гордиться."

      Так тихо: только биение крошечного сердечка под боком выдаёт присутствие щенка. Во всей Вселенной ни единого звука, но почему-то сомнений в том, что Чара дома, не возникает.       Девушка попыталась присесть, но испытала некоторый дискомфорт — и дело даже не в том, как именно она провела сегодняшнюю ночь. От правого запястья к прикроватной тумбочке тянулась серебрящаяся цепь. На самой же тумбочке — кажется, стакан воды. Такой предусмотрительный: даже попить оставил. Не мужчина, а мечта.       Тремя глотками охладив пересохшее горло, девушка поставила стакан на место и позволила себе ещё минуту благоговейно обнимать плед, прежде чем взять себя в руки. Хватит уже прохлаждаться: пора бы и мир спасать, между прочим.       Она невзначай потрясла рукой, цепь зазвенела. Затем громко постучала по тумбочке — достаточно, чтобы в соседней комнате услышали. У Фриск попросту не получилось заставить себя позвать его по-иному: сразу стало как-то некомфортно и до ужаса неловко, аж ладони затряслись.       Тишина. Едва различимые шаги где-то за стеной. Дверь скрипнула, отворилась шире: в проёме показался силуэт. Свет обтекал его фигуру почти благоговейно, красным золотом запутываясь в рыжине волос, очерчивая профиль и лёгкими тенями ложась на лисьи черты. Он был произведением искусства, которым хотелось любоваться часами; он был сошедшим с небес ангелом и воплощением самого пленительного из семи смертных грехов одновременно. — Ты проснулась. — Улыбка такая нежная. И этот голос... — Доброе утро. — Доброе. — Слишком красиво. Фриск, до сих пор не привыкшая к тому факту, что они официально встречаются, всё же отвела глаза. Взгляд снова зацепился за металлический браслет на запястье — Ты не мог бы отцепить меня, пожалуйста? — Зачем?

Действительно.

— Хочу помочь по дому. Не могу быть обузой.       Приятный, чуть хрипловатый смех окружает всё сущее дивной музыкой. С придыханием Фриск смотрит на то, как он подходит и садится на край кровати. Бледная ладонь нежно касается девичьей щеки, заодно убирая мешающуюся чёлку — почти трепетное прикосновение заставляет почувствовать себя особенной. —Всё в порядке, не переживай.— В груди бьётся не сердце, а тающая конфета. Эта фантомная сладость пропитывает язык, губы, попадает в кровь и заполняет собой всё её существо — Тебе не нужно ничего делать. Просто лежи тут и будь хорошей девочкой, ладно?       Фриск по-кошачьи подставилась под его ладонь, пальцами свободной руки робко схватившись за его запястье. — Но ведь тогда тебя не будет рядом...— Тихо прошелестела она, прижимая к себе его кисть так, словно это было нечто по-настоящему драгоценное — Я бы хотела ни на минуту не расставаться с тобой, если это возможно.       На спаленку опустилось молчание. Наблюдая за молчаливой реакцией парня, Фриск подумала, что её слова не возымели должного эффекта: в тёплом сумраке, где уединение разрушал только лившийся из-за приоткрытой двери утренний свет, к кровати приковывали не только наручники, но и пара кроваво-красных немигающих глаз. Рассматривая каждую деталь на лице, следя за малейшим движением припухших губ, они будто сканировали. Оценивали. Проверяли.       Сердце испуганно замерло, когда скрипнула кровать — Чара склонился к девушке, не разрывая зрительный контакт, заставил вжаться в матрас. Грудь касается груди, всего мгновение веки сами собой жмурятся. Исчезло дыхание, исчезли мысли, исчезла сама Фриск и мир вокруг. Исчезло всё, кроме пронизывающего насквозь взгляда и тепла чужого тела.

Что-то щёлнуло. Сдавливающий запястье металл со звонким брязаньем ударился о тумбочку.

— Разумеется. Всё для тебя, Фриск. —Подозрительно холодно протянул парень, проведя пальцем по её горлу— Проси что угодно, ты имеешь на это полное право. Абсолютное... — Шёпот стал тихой мелодией. Будто бы пытался убаюкать, но сами слова, напротив, гнали сонливость прочь — ... Знаешь, мне иногда даже кажется, что ты ангел. Всё больше убеждаюсь, что этот мир тебя недостоин.       С губ сорвался рваный выдох, когда холодные пальцы резко сомкнулись на её шее. У него вырвался такой же — только на лице уже подрагивала кривая улыбка. — Происходящее так нереально. Держать тебя, вот так, в своих руках... Непередаваемое ощущение. — Мурлыкнул он, надавливая посильнее, отчего девушка невольно выгнулась в пояснице — Стоит мне только чуть-чуть надавить — и ты сломаешься. Ах, такая хрупкая. Неземная. Моя.       Голос надорвался: беспорядочные слова всё больше путались, отдаваясь низкой вибрацией где-то на закромах сознания. Мозг повторял их снова и снова, будто пытаясь ухватиться за стремительно ускользающий кислород. —... Но когда я думаю о том, что кто-то хочет забрать тебя у меня, становится очень, очень, очень, очень...—Большой палец больно упирался в челюсть—...Очень неприятно. Настолько, что было бы легче просто убить тебя, чтобы ты всегда, всегда, всегда-всегда-всегда была моей и только моей.       Переместившиеся с шеи на лицо длинные пальцы заботливо убрали чёлку, обхватили щёки. Фриск сделала настолько резкий вдох, что едва не закашлялась. — Но я не хочу этого, понимаешь? — Чара легонько наклонил голову. В кривой улыбке отражены не то грусть, не то сожаление — Я же не псих, в конце концов. Не бойся, со мной ты всегда будешь в безопасности. Никто тебя и пальцем тронуть не посмеет, пока ты со мной. Именно пока ты со мной. Ты же веришь мне, правда? А то, знаешь, бывают моменты, когда кто-то пренебрегает такой заботой и в итоге...       Он повернул её голову — так, чтобы взгляд наткнулся на чернеющие частоколом металлические прутья. —... Оказывается вон в той клетке. Со сломанными ногами. Ты понимаешь, что я имею в виду, Фриск?       Короткий кивок. В ответ — полный любви и нежности взгляд, в котором ещё пару мгновений назад сквозило нечто безумное. — Умница. — На кончике носа остался невесомый поцелуй — Ты не голодна? Пойдём, позавтракаем чем-нибудь.

Отказываться не было смысла.

***

День за днём, день за днём: друг за другом следуют спокойные дни без мороки, без гнетущих мыслей, без чувства нависшей угрозы. Что же чувствует наша героиня?

Умиротворение. Спокойствие. Душевное равновесие.

      Переполненное бесконечным счастьем сердце словно бы на крылышках Купидона вылетело из груди и вознеслось прямиком в розовеющее небо, запутываясь в пушистых облаках своими сосудиками, клапанами, желудочками — короче говоря, всем, ибо если призадуматься, как бы это выглядело в реальной жизни, можно словить рвотный рефлекс ненароком. Да и вообще, метафоры на то и метафоры: ими передают возвышенные чувства и украшают речь, а не вот это всё. О чём мы, кстати, говорили?       Фриск не ходила: она порхала по дому, иногда грациозно кружась и подпрыгивая, как балерина, тихо напевая себе под нос нежную мелодию колыбельной, которой в далёком детстве её баюкала любимая мамочка. К слову, в последнее время они стали намного чаще созваниваться ибо, по скромным предположениям самой Фриск, Чара каким-то образом прослушивал все их разговоры и особо не переживал, и за непринуждёнными беседами ни о чём часы пролетали особенно легко и незаметно. Никогда прежде девушка ещё так тепло и много не общалась с матерью: проведённые в молчании годы с лихвой компенсировались именно сейчас, и греющее грудь чувство осознания этого факта было поразительным. Удивительно, но при катастрофической потере крови и почти несовместимых с жизнью разрывах внутренних органов Марин не только выжила, но и постепенно шла на поправку, умудряясь травить шутейки и вести себя вполне непринуждённо. О том, виновна ли в этом удивительная живучесть их рода, история умалчивает.       Героиня чувствовала себя по-настоящему счастливой: казалось, будто весь мир за пределами их маленького домика попросту перестал существовать. Её миром был Чара. Она больше не выходила из дома: и походами в магазин, и выгулом пса, и выбросом мусора занимался Чара. Почему он такой дёрганый в последнее время?. Фриск не помнит, когда в последний раз вживую видела небо. Солнце. Траву. Деревья. Всё ли с ним в порядке? Кажется, она не выходит на улицу уже три недели. Наверное. Совсем не уверена. Сколько вообще времени она провела здесь, взаперти? Словно её жизнь поставили на паузу, заставляя проживать бесконечный счастливый сон. Снова и снова. Снова и снова. Снова и...       Было очень приятно почувствовать себя хозяйкой в отсутствие благоверного. Отточенные до совершенства навыки наконец-то пригодились! Уборка, готовка, стирка — с появлением Фриск это место стало больше похоже на уютный домик, а не кратковременное пристанище помешанного на ней психа. Было, конечно, немного неловко лишний раз убирать, а заодно и осматривать его комнату, где на каждой приклеенной к стенам фотографии красовалась она сама с разных ракурсов (может, это обман зрения, но почему-то с каждым днём их становится всё больше), но в целом привыкнуть можно.       А ещё лицезреть ошарашенное лицо Чары каждый раз, когда он видит вылизанное до блеска внутреннее убранство своего обиталища и ждущий его на столе горячий ужин — удовольствие непередаваемое: сразу так мило теряется, не зная, что сказать, беспомощно шевеля губами в попытке вымолвить хоть что-нибудь, а потом, опомнившись, прикрывает покрасневшее лицо ладонью, смущённо рассыпаясь в благодарностях. Такой милашечка, что без улыбки не взглянешь.       Жизнь текла своим чередом. Ошейник стал почти родным, ведь без него шея казалась какой-то незащищённой. Одно только беспокоило: об Усу никаких новостей. И это очень-очень плохо: нет, не в том плане, что девушки перестали умирать, а в том, что враг затаился и теперь выжидает удобного момента, чтобы нанести удар.       Фриск как раз наполняла металлическую мисочку водой для щеночка, нетерпеливо бегающего вокруг её ног, когда телефон на столешнице вдруг завибрировал. — Алло. — Сняла трубку девушка, опуская посудинку на пол — По какому поводу звонишь? — А что, мне с тобой без повода уже и пообщаться нельзя? — Надулся оскорблённый до глубины души Аралия.

Ну началось.

— Ты зачастил устраивать звонки без повода. — Янтарь, разгорячённый беготнёй по комнате за чересчур прыгучим мячиком, жадно набросился на питьё: во все стороны брызнули кристальные капельки — Если у тебя нет ничего стоящего, я кладу трубку. — Погодь-погодь, давай без угроз, ледышка! — Мгновенно оживился парень и, кашлянув, максимально серьёзно проговорил — Темка одна есть. Подсобишь? Если дельце раскрутится, будем как в шоколаде. — Бросаю трубку. — Стой, ладно, всё, я пошутил, вот теперь реально серьёзно! — Почти умоляюще залепетал Аралия, вызвав у собеседницы недовольное цоканье. — Я знаю, как нам продвинуться в расследовании.

Та сразу оживилась. Вот, наконец-то что-то важное!

— Слушаю. — В общем, я тут полазил кое-где и нашёл кое-что о-о-очень интересное, — На заднем фоне, аккомпанируя самодовольному хихиканью, громко что-то упало — Точнее, наткнулся на один источник информации, который — чисто гипотетически! — может знать о нашем "Усу". И, поверь, тебя это впечатлит. — Что за источник? — Это не телефонный разговор: нас, между прочим, прямо сейчас подслушивают. Да-да, я говорю о тебе, ты, там, по ту сторону экрана! — Судя по голосу, тот улыбнулся — Кхем. Как бы то ни было, нам нужно встретиться. — Когда и где? — Скажем, э-э-э.… — Он замычал, подбирая подходящую дату, словно не страдал ерундой целыми днями и действительно имел плотный график — Может, в четверг? У вокзала, где-то ближе к ночи, чтобы людей поменьше было: сама понимаешь. Часиков в одиннадцать. Сможешь? — Да. — Твёрдо ответила она, даже не задумываясь. — Тогда спишемся. Пока. — Стой-стой, погоди! — Дождавшись недоумённую паузу, Аралия неожиданно тихо спросил — Всё нормально?       Голос его изменился: обеспокоенный, сквозивший плохо скрываемой печалью, он пытался удержать собеседницу на проводе хотя бы ещё на чуть-чуть. — Типа, ты, конечно, говорила, что приболела, но...— Он запнулся на короткое мгновение — Уверена, что сможешь придти? На тебя так много навалилось в последнее время: не удивлён, что слегла. Извини, стоило раньше... — Снова замялся: слышно было, как кусает губы, пытаясь подобрать правильные слова, но те всё никак не шли — Стоило раньше это спросить. Ты как себя чувствуешь вообще? Всё хорошо? И я не только про физическое состояние.       Фриск незаметно вздохнула. Ей было некомфортно врать своему другу, но, учитывая, что дело касается Чары, иного выхода не было. — Всё в порядке. — Ты постоянно так говоришь. — Собеседник, видимо, головой покачал. Перешёл на шёпот, приблизив телефон так близко, что в трубке слышалось его дыхание. Он будто боялся сказать это слишком громко — Если бы тебя прямо сейчас держали в заложниках, уверен, ты бы сказала то же самое. И нет, пожалуйста — пожалуйста. — ничего не говори, я ещё не закончил.       И, противореча самому себе, Аралия замолчал. Девушка опустилась на диван, суетливый Янтарь запрыгнул следом: жалостливо рыкнул, забрался на колени. Жёлтые глаза болезненно прищурились, когда лапки плюшевого медвежонка неприятно укололи кожу. Нужно будет подстричь ему когти. — Знаю, иногда могу показаться навязчивым и стрёмным, — Аралия неловко усмехнулся. Он вытягивал из себя слова почти силком — Но я правда очень сильно за тебя переживаю, ледышка. Очень. — Чего это ты вдруг? — Да вот недавно понял. Ну, как недавно. Когда тебя Икимоне чуть не… того. — Он сдавленно сглотнул, голос его жалостно задрожал — Поэтому не молчи. Ты же знаешь, я всегда рядом, чтобы выслушать или помочь. И я правда сделаю всё, что в моих силах, ради этого. — Аралия... — Ради тебя. — На выдохе добавил информатор и сам себя одёрнул, слишком поздно спохватившись — Кхм. Так что ты хотела сказать…? — Всё правда в порядке. — Точно-точно? — Точно-точно. — Хорошо, я тебе поверю...— Подозрительно протянул Аралия и, глубоко вдохнув, нервно рассмеялся — Хах, я что-то реально расчувствовался, соррян за минуту слабости. Но, если тебе понадобится выговориться или что-то типа того — я всегда на связи. — Ладно. — Она замолчала, посчитав диалог законченным. Воцарившаяся пауза отдалась в сердце чем-то неприятным и неловким, девушка прикусила губу. Выждала ещё немного, прежде чем добавить — Спасибо. До скорого. — Бай~бай, снежная королева. — Даже эта вернувшаяся привычная смешинка не могла скрыть мимолётную дрожь в его голосе.       Звонок сбрасывается, экран гаснет — уже более не нужный телефон отложен на соседнее сидение. На несколько секунд Фриск застыла во времени и пространстве, её отрешённый взгляд поднялся к потолку, словно бы надеясь увидеть там не светильник, а ответы на свои вопросы.

Ей не нравилось, к чему всё шло. Ладно бы шутливый флирт или попытка зажать в тёмном углу смеха ради — это ещё можно было списать на стиль общения, но вот когда дело касалось подобных слов, жестов, дрожащего голоса и неумелых признаний… Они же друзья, верно? Это всё сугубо дружеские жесты, разве нет? Что это вообще такое, почему именно сейчас? Что может значить эта внезапная сентиментальность Аралии? Просто потому, что её какое-то время нет в школе, и ему теперь не на кого вешаться? Но это же не смертный приговор. Как будто кроме неё у него больше…

Мысль оборвалась на полуслове.

… Никого нет.

      Все звуки Вселенной исчезли, кроме монотонного тиканья настенных часов. Удивительно, но даже уложившийся на коленях щенок почему-то перестал шебуршаться.       Героиня задумалась. И ведь правда. Если подумать, у Аралии нет друзей — а если и были, он никогда о них не упоминал. Да и давайте будем честны: у такого человека, как он, друзья могут быть только какими-нибудь фриками. Как Фриск, к примеру.       "Что я вообще о нём знаю?" — Рука безразлично потрепала высунувшего язычок Янтаря по макушке: тот сразу пасть разинул и попытался играючи куснуть, забавно крутя головой в разные стороны. — "Информатор. Удалёнщик. Главный редактор стенгазеты. Мой…"       Пустой взгляд впился в одну точку. Пушистое чудо на коленях снова принялось бесноваться, пытаясь достать застывшую в воздухе руку.

Лучший друг?

К горлу поднялся ком, и время, отмерявшееся тиканьем минутной стрелки, стало таким же вязким, как неприятно сводящая рот густая приторно-сладкая патока. И комната, доселе испещрённая тонкими полосками солнечного света, лишилась красок всего за одно короткое моргание, превратив искрящийся счастьем маленький мир в унылую серую массу.

Лучший друг. Подруга. Близкие отношения с мамой. Любимый молодой человек и собака. Она ведь всегда в тайне мечтала именно о такой жизни: где есть опора, счастье, любовь. Где всё нормальное. Где никто не считает её чудовищем. Но почему же именно сейчас, когда она осознала своё счастье, на душе стало так гадко?

С воздухом в лёгкие проникал песок, исцарапывая обожжённое желудочным соком горло. Нечто тяжёлое и невидимое вдавливало в диван, стук капельки воды о раковину отозвался в черепной коробке ударной волной, за зашторенным окном слишком громко сигналила машина, плотно прилегающий к коже ошейник сдавливал, собственный пульс раздражающе ударялся в запястья, позвенивала тонкая цепь наручников.

В висок стрельнуло. Всё же хорошо, так в чём проблема? В чём проблема, в чём, в чём, в чём? Разве не о такой жизни ты мечтала? Быть нормальной, а не такой, как мама? Тогда что такое, что такое? В чём дело, в чём?

Что тебя не устраивает, Фриск?

      Ладони прильнули к щекам. Лицо такое горячее, что прохлада пальцев стреляет ознобом. Глубокий вдох. Глубокий выдох. — Уже на ровном месте панику ловлю. — Покачала головой героиня, опустив глаза на притихшего на её коленях щенка. Левое ушко неряшливо приподнято, хвостом малыш больше не вилял. — Извини.       Тот ткнулся угольной мордашкой ей в ладонь.       "Я действительно схожу с ума."— Подытожила Фриск, рассеянно щекоча пушистое пузико — Янтарь, заметив, что хозяйка наконец обратила на него внимание, вновь принялся беситься, игриво рыча и даже подпрыгивая — "В любом случае, нельзя отвлекаться от главной цели."       Забывшись в иллюзии семейного быта, она упустила свою первостепенную задачу: нужно найти убийцу. Пока он на свободе, школьницы продолжат умирать — вопрос времени, когда появится следующая жертва. Велика вероятность, что ею может стать она сама. Именно по этой причине Чара и держит её здесь взаперти. Но ведь и ему самому угрожает опасность. Кто знает, какие мерзкие планы строит этот ублюдок на его счёт? Гоми была одной их них. Она прикасалась к нему, трогала своими грязными пальцами его плечо. Все девушки, которые были влюблены в него — мертвы. Её саму чуть не убили. Их пытаются разлучить. Кто-то мерзкий, отвратительный и грязный пытается их разлучить. Но зачем? Чтобы сделать ему больно? Или прибрать к рукам? Присвоить? Забрать? Нет.       Нет-нет-нет-нет. Никто, никто не посмеет это сделать. Никто и никогда не услышит его ласкового голоса, не коснётся шёлковых рыжих волос, не взглянет, не будет дышать с ним одним воздухом, ни одна тварь даже пальцем его не тронет.       Поэтому пора начинать активные действия, пока есть такая возможность: встретиться с информатором, о котором говорил Аралия, и выяснить личность Усу.       Нутро подсказывало, что разгадка где-то близко: просто сама героиня пока упускает её из виду. Фриск откинулась на спинку дивана, поясницей почувствовала нечто небольшое и округлое. Как выяснилось — любимый мячик Янтаря.       "Проблема только в Чаре,"— Продолжила она рассуждать, лениво бросив игрушку как можно дальше. Мгновенно загоревшийся щенок спрыгнул следом — "Он явно меня не выпустит."       Всего две недели назад — а ведь, по ощущениям, будто и дня не прошло— он чётко и ясно дал понять, чем может обернуться даже мысль о возможном побеге. Хотя, будем честны, девушка сбегать и не собиралась: это было бы слишком жестоко по отношению к её алоглазому похитителю. Придётся что-то придумать, чтобы домой отпустил добровольно.       Вернувшийся Янтарь ткнулся мокрым носиком в ногу, прерывисто дыша с зажатым в зубах мячиком. Фриск вновь кинула ему игрушку.

На самом деле, не так давно она уже пыталась осторожненько прощупать почву дозволенного — хотя бы попробовать выйти во двор, однако каждый их диалог, даже лишь косвенно затрагивающий эту тему, выглядел примерно так: — Ты не мог бы ненадолго выпустить меня? —Нет. —Пожалуйста, хотя бы во дво... —Нет. —Чара... —Нет.

— С ним любой разговор как на минном поле, — Вздохнула она устало, только вот уголочки губ сами собой расползлись в тёплой улыбке, стоило лишь вспомнить даже такую его часть, как противоречивый характер — Он такой многогранный.       Напряжение потихоньку спало. Фриск лениво провела пальцем по обивке дивана, наблюдая за потешно семенящим к ней щеночком.

На мгновение показалось, что под телевизором моргнул красный огонёк, однако девушка предпочла не обращать на это внимание. Пусть дорогой сенпай думает, что она не догадывается о наличии в доме скрытых камер.

***

      Собеседница бросает трубку. То ли из жалости, то ли по воле Рока, молчание в абсолютно пустом школьном коридоре нарушает чириканье уведомлений. Вовремя же кто-то пишет.       Серебристые глаза безразлично просматривают сообщение, чуть кривоватые пальцы набирают короткий ответ и отправляют. Аралия поправляет сползающие на нос очки в толстой оправе и смахивает густую белёсую чёлку, почти приклеившуюся к его лицу как у главного героя типичного хентая.       В груди всё как-то клокочет. Неприятно. Приходится проглотить кислый ком переживаний — протолкнуть обратно в горло не получается, и кажется всего на секунду, что сознание вот-вот потеряешь. Гадко-то как.       Аралия качает головой, заставляет себя улыбнуться сквозь стиснутые зубы. Непонятно только, кому и зачем. Он ведь тут один.       Ну ладно, не совсем: есть ещё автомат с едой и напитками. Пиликают кнопки. Тот глотает монету, выплёвывает баночку газировки с вырвиглазной, трудно читаемой этикеткой. Апельсин, лайм и лимон — хорошее сочетание, освежающее. Главное, чтобы хотя бы в этот раз вкус был не такой...

Химозный? Приторный? Кислый? Горький? Насыщенный?

      Парень дёргает колечко, напиток недовольно шипит. Тот, не обращая внимания на возмущение газировки, делает громадный глоток. Пытается как следует распробовать, но в конечном итоге вытирает губы тыльной стороной ладони с разочарованной улыбкой. Всё так же. Без изменений.

Никак. Безвкусно.

      Аралия залпом выпивает наверное сладкую воду, и ни в чём не повинная банка оказывается в мусорном ведре.

Честно: прямо сейчас, будучи в совершенно пустом школьном коридоре, омываемом чистым золотом солнечных зайчиков, хотелось облокотиться о стену и эффектно закурить, загадочно опустив голову. Останавливало одно: сигарет у него не было. Он вообще не курил так-то.

— Долго ты тут ещё драматизировать будешь?       От неожиданности Аралия аж подпрыгнул, как ошпаренный, отскочив от говорящей на пару приличных метров. — Ты вообще в курсе, что так тихо подкрадываться — незаконно?!— Джи-Джи лишь закатила глаза — А если бы я умер, что бы вы тогда без меня делали?! — Устроили бы вечеринку по такому поводу. — Едко ответила она, уперев руки в бока — И вообще, я тут не за этим. Что она сказала?

Уточнять, кто именно, не было нужды — оба и так прекрасно знали.

— Говорит, что всё нормально. Хз, верить или нет… — Альбинос фыркнул, устремив кристальный взгляд куда-то вдаль. Потом вдруг спохватился, вновь уставился на собеседницу. На бледном лице расползлась злорадная улыбочка — А ты чего интересуешься-то? Что, твоя дорогая подружка не отвечает, и поэтому ты, превозмогая себя, решила обратиться ко мне? О, бо~o~o~oже, я думал, вы с ней близки. — Продолжай мечтать, если это единственное, что делает тебя счастливым, — Безразлично пожала плечами гяру— Мы созванивались сегодня. Хотела узнать, может, хоть тебе она сказала что-нибудь. Не потому, что ты какой-то особенный, а потому что доебёшь кого угодно.       Парень цокнул. — Что ты вообще тут забыла? — Если подумать, занятия закончились ещё пару часов назад — У блондинок мозг типа с опозданием работает? — Пиздец ты остроумный конечно. Получше придумать ничего не смог? — Девушка с омерзением махнула рукой с новым маникюром так, словно отгоняла назойливую муху — Может, ты забыл, но у нас тут как бы расследование.       Ироничный смешок сдержать просто не получилось. Аралии было решительно непонятно, почему эта высокомерная девчонка в целом с ними увязалась, но, насколько бы горько это ни звучало, в какой-то степени она была права: расследование важнее. Но это, разумеется, ни в коем роде не опровергает тот факт, что Джи-Джи поганая сука.       А она, тем временем, на сквозящее от него недовольство не обращала ровным счётом никакого внимания, чопорно поправляя волосы. Девушке же нужно оставаться красивой в любой ситуации, не так ли?Одновременно проверяя сохранность макияжа в карманном зеркальце с розовым бантиком, дамочка без особого энтузиазма добавила: —И, кстати говоря, раз уж такое дело, у меня есть одна догадка, кто может быть убийцей.       Альбинос напрягся. Она-то? Теорию выстроила? Что-то не верится. И всё же, для пущей секретности он кивком указал на дверь в их негласное секретное логово. Джи-Джи кивнула в ответ.

Лишние уши могут быть где угодно. Нужно перестраховаться.

      Кабинет вновь принял их с распростёртыми объятиями, пусть ребята и давненько здесь не собирались, ибо без полного состава собрания их самопровозглашённого детективного кружка попросту не имели смысла. День ото дня здесь ничего не менялось: даже каракули гениальных планов информатора и Фриск в виде кружочков и стрелочек на доске остались. Разве что на подоконнике образовался тоненький слой пыли. — Ну так и кто у тебя на уме? — Без особого энтузиазма поинтересовался Аралия, закрывая за ними клубную комнату маленьким ключиком. — О, всё очень просто, — Только после характерного щелчка дверной ручки лицо гяру вдруг потеряло малейший намёк на дружелюбие если оно вообще было — Это ты.       Инстинкт самосохранения сработал мгновенно: парень отскочил в сторону, как в каком-нибудь шпионском фильме. Он даже возразить ничего не успел, когда девушка едва не ударила его сумкой. Учитывая, что внутри у неё находился фен, попадаться не было никакого желания. — Ты нормальная?! — Максимально благородно поинтересовался Аралия, решая лишний раз не провоцировать Джи-Джи — Не, я понимаю, конечно, что ты меня ненавидишь, но ты же сама понимаешь, насколько бредово это звучит? — Бредово тут звучат только твои конспирологические теории, — Почти сплюнула она, опасно приближаясь. Черты лица её ещё более заострились, ярко накрашенные губы превратились в одну тонкую искривлённую линию. Так она стала ещё больше похожа на змею, готовую наброситься на свою жертву в любой подходящий момент. Внутренний голос подсказывал, что, скорее всего, смерть будет долгой и мучительной — Я с самого начала догадывалась, что с тобой что-то не так. Прям предчувствовала, что ты какой-то мутный. — Так твоё единственное доказательство — это женская интуиция? — Ебало завали. Я в жизни не поверю, что ребята из стенгазеты неожиданно ушли на больничный все в один день или какую ещё херню ты там затирал, — Видимо, альбинос пропустил тот момент, когда недоброжелательница достала из своей сумки... Беспроводную плойку?! Почему она вообще носит это в школу?! — Отвечай: что ты скрываешь? — Нетушки! — Стоит отдать ему должное: даже с таким оружием массового поражения, зажатый у стены и брошенный всем миром, он всё ещё молчал, как партизан. Щёлкнула кнопка на ручке розовой плойки — Фриск я, может, и рассказал бы, но уж точно не тебе: ты мои сокровенные тайны за пару йен продашь! — Выкладывай давай! — Не-ет! — Успокойся. — Не внушая особого доверия, прошипела гяру, приставив плойку к его горлу. Раскалённые жвала находились в опасной близости от кадыка. На секунду в линзах заплясали искорки, стало по-настоящему не по себе.— Я никому, кроме Фриск, не скажу.

Давайте будем честны: как будто у него реально был выбор.

— ... Клянёшься? — Да. — А чем клянёшься? — Сохранностью твоего, блядь, лица. — Ладно-ладно, хорошо, только не по моей прекрасной мордашке, о'кей?—Скривился Аралия, мечтая слиться воедино со стеной. Под требовательными и острыми как бритва разноцветными глазами предательский страх всё же пересилил, лишний раз напоминая, что как бы Аралия не пытался строить из себя крутого, он всё равно оставался хиккой-анимешником с плохо развитой социальной адаптацией. Парень кашлянул, опустил голову—... В общем...       Кончики ушей, спрятанных в густой серебристой шевелюре, почему-то покраснели. — Я единственный член клуба журналистики.       Где-то за окошком жизнерадостно исполняли свои чудесные песенки маленькие птички. —... Чё? — Девушка, казалось, рассчитывала на какой-нибудь более криминальный ответ, потому выглядела теперь несколько озадаченной — Реально что ли? — Ага. И главный редактор стенгазеты, и заместитель главного редактора, и фотограф, и прочие, прочие, прочие.— Альбинос неловко хихикнул, чувствуя себя максимально не в своей тарелке—Эхе-хе...       Джи-Джи замешкалась. Всё-таки убрала плойку обратно в сумку, сопровождаемая кое-чьим облегчённым выдохом. — Так имена же везде указаны... — Это всё мои псевдонимы.— Приподнятая бровь собеседницы без внимания не осталась — Эй, не смотри на меня так! Я разве виноват, что никто не хочет вступать в мой клуб? — У меня есть предположение почему. — Даже не начинай.

***

Но, насколько бы важным не казался обмен взаимными оскорблениями, перво-наперво стоило разобраться с вопросами насущными. Конкретно — выражением опасений по поводу их ныне отсутствующей подруги вследствие печальных обстоятельств, именуемых простудой. По крайней мере, по словам самой Фриск.

—… Короче говоря, ты волнуешься, что пока мы не видим, Фриск могут десять раз похитить, убить, ограбить, изнасиловать, продать на органы, или, что ещё хуже… — Типа того. — Скривилась гяру, по-королевски восседая на краю составленного из парт стола. Блондинистые волосы аккуратным каскадом спадали с плеч, обрамляя несколько помрачневшее хорошенькое личико — Честно, у меня есть стойкое ощущение, что скоро произойдёт нечто ужасное, но я не могу это доказать. — Ну, хоть в чём-то наши мнения схожи. —Пожимает плечами Аралия, прикрыв глаза и расслабленно откидываясь на спинку стула. — Я рад, что ты потихонечку эволюционируешь. — Вот бы тебя асфальтоукладчиком переехало. — Поверь: это взаимно, крошка, — Подмигивание это добрейшее пожелание только подкрепило — Что делать-то будем?       Повисло полное тягостных дум дружное молчание. — Ты же можешь любого пробить, да?—Наконец нарушает тишину Джи-Джи. — Обижаешь! — Наигранное возмущение парня было благополучно проигнорировано. — Отлично.— Длинный розовый ноготок требовательно постучал по чехлу телефона — Тогда пробьём всех. — Что, прям всех? — В голосе альбиноса сквозило сомнение. — И учеников, и учителей. — Кивнула девушка — Прям всех. Если Фриск права, нам нужно найти эту больную мразь и покончить уже со всем этим.       Аралия присвистнул. — Это мне всех подозрительных личностей вручную рассматривать? — Ну да. А ты как хотел? — Я бы хотел, чтобы у тебя нашли сифилис. — Боже, как Фриск вообще с тобой общается,— В очередной раз закатила глаза Джи-Джи и, посмотревшись в карманное зеркальце, грациозно соскочила с карты, пригладив складки коротенькой юбки и поправив чулки — Лады, у меня сеанс в солярии, а опаздывать из-за тебя я не намерена. Только не забудь про просьбу: должны же твои супер-крутые навыки пригодиться хоть где-то ещё кроме поиска запрещённой порнушки.       И на злые слова никак не отреагировала. Только скрывшись за дверью, она пренебрежительно махнула рукой на прощание. — Бывай, задрот. — Ага, тебе того же.       Так же закрыла за собой, без особой эмоциональности, криков или ругани. В тишине раздался облегчённый юношеский стон. Всё-таки вся эта болтовня его порядком утомила. Зато теперь тут так тихо и хорошо...       От резкой, неприятной пульсации в лобной доле лицо само собой скривилось. Голова как-то побаливает. Он прежде не заметил: как-то тут душновато. Никто во время генеральной уборки даже проветрить тут не удосужился.       Некоторое время ничего не происходило — лишь тишина и спокойствие, плавно перетекающее в какую-то тяжесть на сердце. Вспомнился сегодняшний телефонный разговор, и Аралия, заранее останавливая готовые попкорном взорваться мысли, прикусил губу. Снял очки, аккуратно положив их рядом с собой на парту. Только после этого он позволил себе прикрыть лицо руками и протянуть тихое: — Как же меня всё это задолбало.

***

В какой-то момент Фриск поняла, что в их подобии совместной жизни произошёл парадокс: ребята жили в одном доме, но время вместе проводили не так уж и часто. Сама она коротала часы за чтением, домашними делами и одним неугомонным зверёнышем. Что до Чары, то часто после школы он исчезал куда-то посреди бела дня, бросая что-то про подработку. И по ночам иногда куда-то шастает: как бы он не старался уходить тихо, слух у неё был отменный. Сердце грызло, конечно, но, так как девушка уже догадывалась о роде деятельности этой самой подработки, лишний раз уточнять что-то она не решалась.

      Вот как-то хлопнула входная дверь, возвещая о возвращении молодого человека — Фриск оторвалась от чтения книжки, а сидевший рядышком с ней на диване Янтарь тут же сорвался с места, радостно высунув язык. Он заметно подрос, но всё ещё походил на плюшевую игрушку, неуклюже скользя по полу во время своей особенно энергичной беготни. — Господи, — Устало вздохнул парень, и напряжённые черты лица немного смягчились, стоило щеночку только встать на задние лапки, бешено царапая тёмную штанину передними — Дай хоть раздеться для начала.       Янтарь и не слушал, заведённой юлой крутясь рядом, то и дело норовя попасться под ноги. Всё вилял хвостиком, тоненько потявкивая, прижимаясь грудкой к полу и подпрыгивая, как бурый бешеный зайчик. Поистине самый счастливый из всех здесь присутствующих.       Золотистый взгляд не мог не подметить, каким подавленным вернулся Чара. Бледнее смерти, он едва походил на живого человека. Смотрел в одну точку перед собой, будто вот-вот готов свалиться с ног, но почему-то держался. Ради кого? Зачем быть сильным во вред себе? Фриск не понимала. А ещё она не понимала, почему у него такой безжизненный взгляд. Почему? Что вообще с ним происходит? С каждым днём всё хуже и хуже, хуже и хуже. Девушка ценит его личные границы, но это уже ни в какие рамки. Если кто-то, ох, если кто-то действительно попытается тронуть его хоть пальцем... — Тяжёлый день? — Механически поинтересовалась она, неотрывно следя за тем, как бледные пальцы расстёгивают верхние пуговицы рубашки и изнемождённо оттягивают воротник. Выглядело завораживающе. — Да, — Запоздало кивает парень, распуская успевший немного растрепаться хвостик — Просто устал, не бери в голову.       "Отмахивается. Не доверяет? Или не считает нужным посвящать меня в курс дела? Думает, буду волноваться?"—Перебирала в голове некоторые варианты Фриск, пока Чара копался в сумке—"Он бледнее обычного, двигается отрывисто. Дыхание..."       Девушка отложила книгу и поднялась. Янтарь уже переместил всё своё внимание на любимую пищалку, а Чара всё возился с сумкой, не замечая, как к нему тишайше подкрадываются. Хотя нет: раз кинул короткий взгляд на Фриск — значит, заметил, просто не подал виду.       Она осторожно приблизилась: тот невзначай прикрыл рукой содержимое сумки, являвшееся какой-то немного приоткрытой, высунувшейся оттуда папкой — жест почти незаметный, но довольно красноречивый.       Ладонь аккуратно коснулась мужского рукава. Не встретив сопротивление, Фриск поднырнула под его руку и прижалась щекой к чужой груди — оцепеневшей, застывшей, мгновенно напрягшейся.       "... Дыхание, в целом, ровное. Зато сердцебиение участилось." — Заключила девушка, на секунду довольно прикрыв глаза, потерявшись в просачивающемся сквозь ткань тепле его тела. Мысль о том, что именно она была причиной его бешено стучащего сердца, безусловно, тешила. — Что ты делаешь? — Раздавшийся над ухом хриплый голос был лучшим подарком. Особенно, когда мужские пальцы, оторвавшись от сумки, мягко, но настойчиво сжали плечи. — Слушаю твоё дыхание. — Честно отвечает она, пока сама уже растворялась в аромате пропитавшего его рубашку растворимого кофе — А ещё ты за день превысил недельную рекомендуемую дозу кофеина.       В этих объятиях хотелось засыпать и просыпаться. Ответа не последовало, и, подняв голову, Фриск заглянула в его лицо.       Обычно такое бледное, прямо сейчас, под лаской тёплых солнечных лучей, просачивающихся сквозь жалюзи, оно было почти пунцовым. Самую малость шокированным. Этим и воспользовался золотистый взгляд, мимолётно перекинувшись на то, что он так старательно искал.       С резким хлопком парень заталкивает папку обратно в сумку, пряча от девушки её содержимое. Карминовые тёмные глаза многогранны – одновременно острые и усталые. —Фриск.— Он не кричал. Не грубил. В его тихом, совершенно беззлобном голосе даже не было укора, и как раз именно это пугало больше всего — Знаешь, я ненавижу, когда кто-то лезет в мои вещи.       Тонкий палец подцепляет колечко ошейника. Девушка незаметно сглатывает, чувствуя, как чужой взгляд чересчур долго задерживается на её шее. — То есть, к тебе лезть можно?       Хрипловатый смешок кошачьим мурчанием поглаживает слух, резонируя с тонким звоном металла: Фриск, кажется, упустила момент, когда в свободной руке у парня оказался поводок. Он ничего не отвечает, молча защёлкивая цепь на крепление. Всё как обычно. — Чем занималась? — Спокойно произнесённые слова почему-то показались неловкой попыткой завязать диалог. Ну или просто перевести неудобную тему, кому как больше нравится. — Чтением. И уборкой.— Лимонный взгляд касается наручников, проходится по собственным тонким запястьям, не зная, куда себя деть. Если приглядеться, то на полках и столешницах нет как пыли, так и пятен, а по комнате порхает едва уловимый аромат освежителя воздуха— Но я старалась ничего не трогать.       Чара замирает на некоторое время: то, что он впринципе жив, можно было определить сугубо по морганиям. — Ясно.

Знаете, многие люди недооценивают ромашковый чай. Очень даже большое упущение: он действительно хорошо успокаивает нервы. По этой причине Фриск старалась почаще заваривать именно его, и сегодняшний день не стал исключением.

      В медовой заварке маленького чайничка безмятежно танцуют травинки, намокшие кусочки лепестков устало ложатся на дно в надежде отдохнуть. Тонкие руки ловко разливают концентрат по стаканам: зрелище, далёкое от традиционной чайной церемонии, однако взгляд отвести не менее трудно. Что-то в лице девушки не даёт покоя, вынуждает возвращаться к нему вновь и вновь, тщетно пытаясь определить, что не так.

Или это просто привычка?

      Фриск молчит, задумчиво разглядывая чайник. — Чара. — Наконец тихо произносит она, привлекая внимание — Мы можем поговорить? — Нет, Фриск, я не выпущу тебя отсюда. — Но я ведь ещё ничего не... — А ты хотела поговорить о чём-то другом?

Застал с поличным. Догадливый какой.

— Только здесь ты в безопасности. — Заключил молодой человек, массируя виски в попытке успокоить нервы — И именно по этой причине я не собираюсь выпускать тебя отсюда. — Но... — Фриск, нет. Разговор окончен.       Она тяжело вздохнула. Отвернулась к окну, провела кончиками пальцев по жалюзи под пристальным алым взглядом. Он не видел её лица, однако что-то в этом точно застывшем во времени и пространстве силуэте отзывалось внутри странным покалыванием, точно под одеждой, под кожей что-то копошилось.

И вдруг раздался всхлип.

      Северный настрой как рукой сняло, его сменило замешательство. Первоначально Чара просто не понял, как реагировать. Ему же послышалось, верно? Не могла же Фриск так просто взять и...

Ещё один. Совершенно ей не свойственный, сдавленный и жалкий всхлип.

— Ну что же ты,— Глаз дёрнулся. Молодой человек сократил расстояние между ними парой размашистых шагов, попытался заглянуть в глаза — Фриск, пожалуйста, я правда не знаю, что делать с твоими слезами.       Бледная рука потянулась к плечу, но сиюминутно замерла — Чара всё же одёрнул руку. Линия губ едва-едва заметно скривилась. — Не надо, не продолжай, — А сама Фриск упорно пыталась спрятать от него своё раскрасневшееся в переизбытке чувств лицо — Я поняла...       Закрыла то ладонями и сама сжалась, точно перепуганный дрожащий кролик. — Тише, пожалуйста, всё хорошо. Может, ты хочешь что-нибудь? — Она резво замотала головой, усиливая юношескую нарастающую панику — Или, или, о Господи...       Из под стола высунулась мохнатая угольная мордочка. Даже Янтарь был в явном недоумении. — Я такая обуза... Ты всегда так стараешься ради меня... А я ... Я... Просто балласт...       Фриск плакала навзрыд всего один раз — около трёх с половиной недель назад, когда только-только попала сюда. Сейчас же горячие дорожки жидкого стекла на покрасневших щеках отзывались где-то в сердце щемящей болью, в особенности — когда девушка вся сжималась, точно потерявшийся в торговом центре ребёнок. — Эй, эй, ты чего?! Не говори так! Ты умница, ты замечательная, ты потрясающая, чудесная и... — Она прервала поток комплиментов ещё одной сдавленной фразой: — Я знаю, что ты обо мне заботишься, правда знаю, но... Ещё ни разу в жизни со мной не происходило подобного и...       Рваный вздох, попытка сдержать очередной всхлип пошла прахом. Фриск порывисто обхватила себя руками. — Я была бы счастлива остаться с тобой, но... М-мне так одиноко, когда тебя нет рядом... И ещё я скучаю по родителям...       Впервые она была такой. Такой ранимой, такой беззащитной, живой и настолько глубоко опечаленой, что кто угодно бы опешил. — Чара, пожалуйста... — Её удивительно мягкий голос становился всё тише, всё слабее — Могу я хотя бы ненадолго попрощаться с отчим домом? Перевезти к тебе вещи, в конце концов.... Я не прошу о большем, только, пожалуйста....       Чара молчал. Его напряжение выдавали только побелевшие костяшки пальцев. О чём он думал было невдомёк, но в конце концов парень только глубоко вздохнул и осторожно коснулся чужих плеч — так неожиданно легко и невесомо, как если бы девушка могла рассыпаться от любого неосторожного движения. — Тебе правда это настолько важно?       Неуверенный, растерявший всю решительность робкий кивок. — Трёх дней хватит?       В уголках золотистых глаз вновь скопилась влага, и Чаре показалось, будто в следующую секунду она разревётся пуще прежнего. — Ладно, ладно, всё, тише, пожалуйста,— Путанно заверил тот, осторожно поглаживая хрупкие плечи. Спросил уже поласковее — А недели?       Вместо ответа Фриск бросается к нему в объятия. Щекой прижимается к чужой груди, зарывается носом в рубашку и какой уже по счёту раз обескураживает: — Я так сильно тебя люблю. Ты не представляешь, насколько сильно ты сейчас... Ты слишком, слишком...       Чара не нашёл, что ответить: учитывая весь спектр эмоций, который только что прокрутился у него в голове, у парня, мягко говоря, случился взрыв мозга, из-за чего он только и мог, что обнимать её в ответ, не особо осмысленно поглаживая по спине и уставившись в пустоту, тщетно пытаясь совладать с хаосом в собственных мыслях.

В такие моменты с трудом осознаёшь, что этот милейший молодой человек скрывает в шкафу гораздо больше скелетов, чем можно себе представить. Но разве это отменяет тот факт, что он душка? Нет. Даже сейчас пытается утешить. Такой трогательный. Ласковый. Хороший. Слишком хороший для этого мира.

      Поняв, что парень в данный момент пытается отойти от шока и не особо обращает на неё внимание, Фриск наконец-то позволила себе расслабиться в его руках и уже не продолжать имитировать горькие всхлипы.

Ах, Чара. Твои попытки защитить настолько трогательны, что сердце просто не может не растаять — хотя самому угрожает опасность, всё равно самоотверженно ограждаешь от любой возможной напасти. Такой заботливый, такой нежный. Хотелось бы отплатить всем, чего только пожелаешь, лишь бы ты был счастлив. Ты достоин этого, ты ведь такой особенный. Другого такого нет. И нет ничего плохого в том, что ты, не понимая этого, пытаешься изолировать ту, кто пытается спасти тебя в ответ. Ты не специально, и она это прекрасно знает.

      "Я со всем разберусь. Так что ты выпустишь меня отсюда,"— Слёзы испарились так же быстро, как и нагрянули. В пропахшей растворимым кофе ткани удалось спрятать довольную улыбку — "Хочешь ты того или нет.