я мог бы прикинуться человеком.

а я просто сижу и болтаю ногами, спасаю заблудшие корабли…

Из распахнутой настежь двери виднеется колышущееся море, и Антон радуется, что наконец вернулся домой. Дом этот метафоричный, сюда он сбегает каждый отпуск, несмотря на уговоры семьи и друзей полететь куда-нибудь с ними, посмотреть что-то новое, а не эти повторяющиеся из раза в раз волны. Но Шаст не может куда-то ещё — да и зачем, если ему здесь хорошо, спокойно и как-то по-особенному уютно? Вот и сейчас — под ногами скрипит многолетнее деревянное крыльцо с напылением из песка, и Антон наступает на крохотные его частички босиком, наслаждаясь, кажется, уже этим, хотя до слияния моря с берегом ещё прилично идти. Ночью, после дороги, его вырубило почти сразу, как только была замечена мягкая кровать, так что визит к другу остался запланированным на утро. На горячем песке остаются вмятины от следов, а там, где в его верхние слои проникает влага, отпечатываются чёткие очертания ступни и пальцев. Антон присаживается на корточки и проводит ладонью по поверхности воды, словно здоровается, — и море здоровается в ответ, пуская мелкие волны. Шасту от этого чувства единения в груди хочется кричать на весь мир о том, что каждому нужно хоть раз здесь побывать, хоть иногда и не хочется делить воды с кем-то ещё. Он поднимает плоские камушки с земли и ловким движением запускает их по глади, даже несмотря на то, что блинчиков не получится — слишком ветрено, аж футболка надувается. Маленькие камни проскакивают один-два раза и тонут, а в лучшие дни Антон может ставить рекорды! Однажды получилось целых восемь качественных блинчиков, но он до сих пор объясняет это благоприятной погодой и удачей, а не собственными умениями. Да, с обесцениванием у него всё в порядке. А вот с температурным режимом, кажется, не очень, потому что голову ощутимо печёт — кепку, конечно, он не надел, и приходится следовать здравому смыслу и, как бы ни хотелось остаться, топать в укрытие. Желательно ещё сходить в душ и, вывернув кран до упора синего значка, облиться холодной водой, а ближе к вечеру, когда жара спадёт, вернуться к морю. Вообще, Антон даже сам для себя не то чтобы может сформулировать, откуда такая невероятная любовь к сотням тонн жидкости между берегов. Наверное, просто это его стихия. И свобода, конечно. Даже не своя собственная, а такая, как бы сказать, человеческая и общая — особенно явно она ощущается при прикосновении к волнам. В эти моменты в голове пульсирует мысль о том, что воды необъятно много впереди, она везде и она бескрайняя, и её частичек можно касаться и улавливать прохладу на кончиках пальцев. По Антону невозможно сказать, что он — романтик. Многие даже наивно думают, что он способен только светить улыбкой и бросать несколько тупые шутки, от которых все смеются, а вот любить… Но Шаст любит каждый раз, когда оказывается тут, просто любовь эта не к конкретному человеку, как все привыкли, а к чему-то неодушевлённому, хотя тут он бы тоже поспорил. Антон бы, кстати, и рад полюбить кого-нибудь осязаемого и действительно живого, но пока у него есть только нежные и всемогущие воды, способные давать жизнь и сметать города, а вот с людьми как-то не сложилось. Они просто с Шастом не совпадают. Не то чтобы он такой уж особенный, но юмор у него, надо признать, специфический, да и идеи для отпусков — тоже, а излишняя тактильность вообще мало кому нравится. Дабы развеять мрачные думы, Антон иногда проговаривает сам себе, что, наверняка, есть среди миллиардов личностей та, с которой у них в судьбе прописано светлое будущее. Осталось всего лишь её встретить. С этими мыслями он нехотя разлепляет глаза, чувствуя щекой мокрую подушку — улёгся подремать с влажными кудряшками, вот и результат. Это не особо приятно, так что приходится отлепиться от мягкости. Голова гудит, и Шаст кривится, параллельно включая телефон, чтобы посмотреть, насколько сильно он проспал несуществующие дела. Экран показывает пол одиннадцатого — и это даже неплохо, потому что примерно в такое время стоит выползать из дома и брести к морю, что, собственно, и происходит, когда едва ли проснувшийся Антон накидывает лёгкую толстовку — всё-таки вечерний ветер бывает довольно порывистым — и прокручивает ключ в замке. Потягивается уже на пороге, довольно зевая и делая пару наклонов в качестве подобия зарядки. По вязкому песку привычно тянется дорожка крупных следов, в конце которой Шаст просто плюхается на землю, даже ничего не подстилая, — а смысл? Сонливость и усталость никуда не исчезают, но становится так спокойно, что хочется раствориться тут — никаких криков, скандалов, войн. В какой-то момент начинает казаться, что он принял сильнодействующий наркотик и не заметил, потому что на пирсе, совсем неподалёку, из ниоткуда возникает силуэт человека, одетого в белое, и у него… крылья? Надо бы пойти умыться, а ещё лучше записаться к врачу. Психологу там, или психиатру — Антон не уверен, чей профиль в этой ситуации подходит больше. Силуэт не исчезает, он только присаживается на каменный край волнореза, складывая крылья, как это делают птицы, и откидывается назад, словно расслабляется. Шаст понимает, что всё это — дичайший психодел, но он уже это видит, так какой тогда смысл отнекиваться и пытаться сбежать? Можно же подойти и, ну, поговорить?.. Если ангелы, или у кого ещё есть крылья, умеют разговаривать и ещё, желательно, хотя бы немного знают русский, потому что с английским есть некие проблемки. С другой стороны, они же не то чтобы живые, значит, могут все языки знать… Полное безумие. По дороге к пирсу Антон приходит к выводу, что вряд ли перед ним супер-пупер крутой ангел из небесной канцелярии, который заполняет годовые отчёты и ставит печати на тысячах бумажек — скорее всего, он банально летает над городом и приглядывает, как бы чего не случилось. Это если допустить, что подобные существа действительно есть и могут появляться среди людей. Иначе звучит как бред сумасшедшего. Впрочем, Антон уже ни в чём не уверен. Он останавливается в паре метров, неловко прокашливаясь, потому что, увы, в его универе не было предмета, хоть капельку связанного с магией или разговорами со всякими духами. Ангел наконец обращает внимание на застывшего Шаста, поворачивая голову, и тот готов поклясться, что никогда ещё за всю свою довольно долгую жизнь не видел таких завораживающих глаз — в них плещется море. И это не глупая метафора, а вполне реальное явление. Антон осторожно шагает ближе и видит, как солёные брызги особо мощных волн попадают на бледные щёки, оставаясь там мелкими капельками. — Я умер и попал в рай, да? — самый тупой вопрос, который можно было задать, но Шаст в шоке, ему простительно. В ответ раздаётся мелодичный хохот, и ангел, всё ещё слегка посмеиваясь, произносит мягко: — Нет, ты ещё здесь, — после секундного замешательства вдогонку звучит: — Точнее, там. В общем, на земле. — А ты? — А я там, но пока что, как видишь, здесь. Кажется, у Антона сейчас сломается мозг. Ему хочется то ли рассмеяться, то ли быстренько убежать, потому что всё это похоже на очень плохую российскую комедию, сценарист которой был крайне пьян. Несмотря на схожесть с бэдтрипом, есть всё-таки одно и, пожалуй, главное различие — у Шаста в груди горячими потоками разливается умиротворение, словно его по венам пустили, и в метре от чудо-создания, да ещё и в окружении моря Антон чувствует себя как в уютном коконе, из которого нет желания вылезать. — Присаживайся, — тихонько произносит ангел и хлопает по месту рядом с собой. Шаст опускается на каменную поверхность и, следуя примеру, тоже свешивает ноги. — У тебя есть имя? — У всех есть имя. Я Арсений, — искренняя улыбка прилагается. — Антон. — Полагаю, у тебя масса вопросов, Антон, — глаза заинтересованно сужаются и глядят в упор. — Да, есть парочка… — тянет завороженно, думая о том, что идти к врачу хочется всё меньше — есть желание остаться. — Почему ты… тут? Хотя должен быть там, — он неуверенно кивает на небо, — сам же говорил. Арсений по-доброму усмехается, словно готовится объяснять очевидное первокласснику. — Такая у меня работа. Я просто сижу и болтаю ногами, спасаю заблудшие корабли, присматриваю за вами, чтобы в небесных оковах не стало вдруг на одну душу больше. — Работник поднебесья? — почему-то Шасту эта формулировка показалась смешной, но ответ прозвучал серьёзно. — Всего лишь одинокий ангел, — либо показалось, либо улыбка и правда дрогнула. — Я могу ещё с тобой побыть? — Антон не сразу понял, что озвучил это вслух, но отпираться от своих слов уже бессмысленно, к тому же Арсений не выглядит ошеломлённым или злым. — Конечно. Только холодно тут. Замёрзнешь. Неожиданно одно расправленное крыло плавно и невесомо опустилось на плечо, будто укутывая в пуховое одеяло, и, неудивительно, стало теплее. Антону, выглядящему явно охуевшим, хочется навеки запомнить ощущение перьев на коже — они касаются оголенной шеи и слегка щекочут. Одновременно очень неловко и безгранично приятно. Второе, очевидно, пересиливает, поэтому он не просит убрать крыло, лишь старается впечатать в память момент, когда практически всё, что он знал «до» — медленно рушится, и на его месте возрастают новые чувства и мысли. Наверное, именно это называется переворотом сознания. — Странно. Арсений смотрит вопросительно. — У меня, кажется, очистился мозг. Это вообще возможно? — хихикает сам с себя и от нелепости ситуации, и ангел смеётся тоже, легонько содрогаясь. — Да. Невозможно только остаться прежним после встречи с неземным созданием, — на последних словах он вдруг понижает тон и угрожающе-смешно поднимает руки и протягивает «у-у-у», как привидение в детских спектаклях. Антону всё это кажется нереальным, но не верить нет ни единого шанса, потому что вот — Арсений сидит рядом, вот — его крыло лежит на плече, вот — диалог. Таких реальных галлюцинаций быть не может. Они просиживают на каменном пирсе до утра, болтая обо всём на свете, до того момента, пока солнечные лучи не начинают пробиваться сквозь туманную дымку над водой. — Мне пора, Антон, — говорит Арсений, грустно улыбаясь. — Я прихожу каждый вечер. Остаётся только ждать, правильно? Ангел мягко кивает и в следующую секунду взмахивает крыльями, скрываясь где-то высоко-высоко.

***

Теперь Антон приходит не только к морю и его накатывающим волнам, а ещё и к ангелу, который из раза в раз прилетает поздними вечерами, усаживаясь на пирс и укрывая от прохлады белоснежным крылом. Шаст всё ещё не знает ответов на многие вопросы, роящиеся в голове, но в какой-то момент осознаёт, что ему эти ответы, в общем-то, и не нужны вовсе — ему лишь нужно знать, что есть тот, к кому можно возвращаться и чувствовать разливающиеся по телу искорки. Однажды, когда Арсений рассказывает, как прошёл день, с ночного темнеющего неба падают маленькие звёздочки, под которые тот подставляет руки, чтобы поймать как можно больше светящихся точечек. Его губы расползаются в привычной улыбке, и целая мерцающая охапка оказывается в раскрытых ладонях, а когда по неосторожности выпадает несколько точек — они смешно и слегка недовольно шипят, ударяясь о поверхность воды, и проваливаются глубже, освещая себе путь, кажется, до самого дна. Арсений воодушевлённо, словно маленький ребёнок, протягивает ладони Антону, чтобы тот тоже взял несколько, но в последний миг спохватывается, вспоминая, что на человеческой коже могут остаться болезненные ожоги, а причинять боль не хочется вовсе, так что он отпускает оставшиеся звёздочки в море, отряхивая руки. — Можно?.. — Арсений кивает на колени Шаста, и тот даже подумать не успевает, прежде чем слегка вьющиеся волосы касаются кожи и чужая голова укладывается на бёдра. — Над активным согласием ещё надо поработать, конечно, — смеётся Антон, неосознанно вплетая пальцы в завитки, и тут же останавливается — не слишком ли интимно? Но Арсений смотрит нежно, а после прикрывает глаза, устраиваясь поудобнее. — У тебя никогда не возникает желания стать человеком? — Шаста этот вопрос волнует уже несколько дней, а вот ангела, кажется, застаёт врасплох, и тот молчит около минуты. — Я мог бы прикинуться человеком, — наконец выдаёт Арсений. — Только прикинуться? На время? — Типа того. Не думаю, что мне бы понравилось в таком облике. Болячки разные, ограниченность жизни, износ организма, в конце концов… — Рациональность убивает в тебе романтика, Арс, — перебивает Антон с иронией в голосе. — А вот это, кстати, наглая ложь! Ты просто не дал мне договорить, — разве что не отворачивается обиженно. — Ладно-ладно, извини. Договаривай, — шепчет тихонько. — Я ангел, я не могу существовать во плоти, но человеческие чувства, как ты мог заметить, мне не чужды, — Арсений грустно усмехается и продолжает: — Люди почему-то думают, что духи не испытывают ничего, только летают в облаках, что, естественно, неправда, или пугают жильцов в старинных домах, но я… Я мог бы прикинуться человеком, потому что хотел бы любить такого как ты, — морские глаза распахиваются и смотрят чуть испуганно, будто ожидая чего-то плохого за произнесённые слова, но Антону чувства не чужды тоже, и он ощущает, как сердце начинает править внутри вместо разума, заставляя опуститься и коснуться чужих приоткрытых губ. Может, Шаст и не способен на любовь к человеку, но он любит море и любит своего Ангела, обвивающего его сейчас крыльями и руками в объятиях и роняющего солёные слёзы облегчения на холодный камень.