Я буду ждать

— Я скоро вернусь, — обещает Чайлд. — Вернёшься, — кивает Панталоне и ладонью рыжие вихры приглаживает. Вернётся, обязан вернуться — он чаще всех мотается по Тейвату, чаще всех ввязывается во что-то страшное и сомнительное, чаще всех лезет в самое пекло, чаще всех... Чаще всех; и всегда возвращался. Чайлд силен. Чайлду можно доверять, можно поручить такое задание. Чайлда можно отправить так далеко — даже если в этой чертовой Инадзуме сгинуло сразу двое Предвестников. Нет причин переживать, нет причин бояться — Панталоне это знает. Знает и всё равно сжимает дрожащие почему-то губы. — Со мной ничего не случится. Ты знаешь, я справлюсь. Я сильный. Это должно звучать чуть-чуть игриво, чуть-чуть насмешливо, так, чтобы успокоило; у Панталоне холодеет внутри. — Синьора тоже была сильной, — вырывается вдруг. Синьора тоже была сильной, возможно, даже сильнее — и она погибла такой нелепой и ничтожной смертью на чужой земле. Синьоре тоже можно было доверять, Синьору тоже можно было отправить так далеко, Синьора тоже... Этого не должно было случиться. Но — случилось. Миссия Чайлда — конкретно эта миссия — ускользает из-под его взгляда, из его рук. Панталоне ненавидит вещи, которые не может контролировать. — Я не Синьора, — мягко произносит Чайлд после секундной паузы, — я не собираюсь умирать. Панталоне сжимает зубы. Синьора тоже не собиралась умирать. Он почти хочет продолжить этот нелепый спор, почти открывает рот, чтобы и дальше доказывать непонятно что, как Чайлд притягивает его к себе. Не стоит им, о, не стоит так откровенно обжиматься, даже если агенты и делают вид, что невероятно заняты подготовкой корабля к отплытию. Не стоит — но Панталоне лишь судорожно цепляется пальцами за чужой воротник. — Береги себя, — выдавливает сквозь сжатые зубы и за воротник тянет сильнее, — пожалуйста. Ох, ещё бы до этого несносного дошло хотя бы слово; конечно, он не послушает, конечно, вновь влипнет во что-нибудь, конечно, умудрится оказаться в хаосе — да что уж там, сам этот хаос и создаст. Неугомонный, безрассудный, буйный, ну куда он вечно впереди всех и вся, ну что же он, ну неужели не может сдержаться хоть раз? — Ради меня, — давит, требует — пусть даст обещание, пусть поклянется, что не посмеет погибнуть или сбежать, что обязательно вернётся — с предателем или без. Лучше бы с предателем — Панталоне лично бы ему... Шляпу помял. За то, что ему приходится отпускать Чайлда из своих жадных рук. — Ради тебя, — Чайлд кивает — как редко он бывает таким послушным, — вернусь. Не успокаивает. Панталоне выдыхает, быстро касается ладонью чужой щеки. — Иди, — поджимает губы, едва находит в себе силы отстраниться, — тебе пора. Он должен отпустить, должен довериться, должен... Панталоне тихо охает, когда Чайлд хватает его за руку, на мгновение прижимается губами к ладони, тут же отстраняется быстро и- — Ты... — Теперь я у тебя в долгу, — усмехается, улыбается лукаво и широко, вскидывая руку с зажатым в ней кольцом Панталоне, — а я всегда возвращаю долги. Вот и обещание, клятва, которую Панталоне так ждал. Он прижимает руку к груди, не успевает даже ответить — Чайлд подмигивает игриво и сбегает на корабль. Панталоне опускает взгляд на пальцы. Без кольца непривычно пусто в руке, но, ох, он бы отдал хоть все, что у него есть, лишь бы Чайлд вернулся. Чайлд всегда возвращает долги. Панталоне никогда их не прощает.