Вернусь к тебе

— Давно не виделись. Панталоне застывает в дверях, сжав ручку дрогнувшими внезапно пальцами. Он почти боится поднять глаза и наткнуться не-на-того-о-ком-он-подумал, но. Но лишь один человек мог так нагло вломиться в его кабинет и лишь его голос мог звучать так нежно в насмешке. Чайлд. Чайлд вернулся из Инадзумы. Из Инадзумы, где погибла Синьора, из Инадзумы, где пропал Скарамучча, из Инадзумы, где сам Чайлд умудрился застрять в подземелье. Вернулся-вернулся-вернулся. — Ты вернулся, — шаг, второй, — ты здесь. Панталоне приближается к нему в странной нерешительности, словно даже поверить не может своим глазам, словно этот нежный голос ему померещился — и нет в его кабинете никаких рыжих безрассудных воинов, и его снова встречает лишь тусклая темнота, и вообще это он от тоски себе все придумывает, и- — Я вернулся. И я здесь, — Чайлд, о, его смелый-решительный-порывистый Чайлд подходит первым и тут же обхватывает крепкими руками, тут же тянет его в удушающие объятия. Панталоне так отвратительно, ужасно, невыносимо сильно. Скучал. Боялся. Тосковал. И сейчас цепляется ослабевшими пальцами за его плечи, прижимает к себе, вжимается в него сам. Панталоне ни слова выдавить не может, лишь дышит через раз да сильнее руки на плечах сжимает. — Я тоже скучал, — мягко произносит Чайлд, устраивая руки у него на спине — гладит, притягивает ближе, греет, о, так восхитительно-замечательно-прекрасно греет его этими горячими руками. Панталоне вздрагивает. Он так близок к чему-то ужасному. К чему-то между уродливыми рыданиями и до омерзения искренними словами. И за то, и за другое Панталоне убил бы себя на месте. Поэтому он молчит — кусает губы, утыкается в удобно подставленное плечо, пытается дышать и думает-думает-думает лишь о том, что сейчас, вот сейчас Чайлд наконец-то снова здесь. С ним. Наверняка улыбается своей глупой-невинной-влюбленной улыбкой, наверняка не сводит внимательного нежного взгляда — ох, он ведь тоже скучал, тоже думал о нем темными ночами, тоже с тревогой ждал писем, тоже... Невыносимо. — Я должен был сначала отчитаться перед Царицей, но, — Чайлд скидывает с плеч Панталоне тяжёлые одежды, и, о, он совсем не против — жар его рук гораздо приятнее ничтожного тепла накидок, — но решил сначала зайти к тебе. Панталоне придушил бы его за этот тон — невинный и ласковый, щемяще нежный. Что этот голос делает с Панталоне, представить страшно. Как же Панталоне по нему скучал. — Правильно сделал, — шепчет судорожно в шею, едва находит в себе силы отстраниться и заглянуть в лицо напротив — впиться бы губами-пальцами-зубами да не отпускать больше никогда, — ты всегда должен сначала приходить ко мне. Чайлд кивает — слушается, соглашается, — целует смазанно в уголок губ. — Всегда, когда возвращаюсь с заданий, — и руками на спину давит, прижимая к себе, — иду первым делом к тебе. Панталоне знает это, конечно, он знает. Сам ведь приучил, сам ведь заставил всегда к себе _возвращаться_. — Знаю, — и пальцами сильнее в плечи впивается. Никакой больше Инадзумы, никогда и ни за что — Панталоне хоть с Царицей, хоть с Пьерро готов разругаться. Пусть отправляют Арлекин, пусть отправляют Дотторе — этих хоть не жалко. Панталоне качает резко головой — о, и о чем он только думает, о ком он только думает! Лучше бы сосредоточился на Чайлде. О нем и думать приятнее. — Я стребую отпуск для тебя, — припечатывает глухо и пальцами в волосы зарывается, — лучше у своей матушки посиди недельку. Две. А лучше месяц. Чайлд тихо смеется. — Все хорошо, что же ты переживаешь, родной, — Панталоне выдыхает резко, опуская голову обратно на плечо; как же он всё-таки любит это слышать, — я дома. Я с тобой. Все хорошо. Верно? Панталоне кивает. Верно, верно-верно-верно. Все хорошо, все в порядке, и ему лучше бы сосредоточиться на _живом_ Чайлде, чем думать о «если бы». Он вернулся. Все остальное не важно. — Верно, — и сам порывисто к губам напротив прижимается.