Ледяная автократия

Якоб и его старший брат Эрик пробирались через занесенные снегом пустоши. Белые хлопья снега падали с неба уже несколько дней, и теперь ботинки пробирались по колено в снегу. Деревянные сани, нагружены сломанной электроникой и разными металлическими вещами, грохотали между ними, пока они тащили их за собой. Братья трудились бок о бок, оба изнемогали от усталости, но ни один не смел замедлить шаг или остановиться, чтобы не дать возможности тяжелому грузу на санях снова сорваться, как это уже несколько раз случалось на обратном пути. Однако, как бы ни было трудно, оба брата продолжали идти, движимые не только обещанием прибыли, если они доберутся обратно, но и необходимостью, так как у них не было никого, кроме друг друга. Наконец, ближе к вечеру, словно в ответ на невысказанную молитву, Якоб заметил далекие огни, возвещающие о чем-то, что напоминало безопасное убежище для таких усталых путников, как они — их родной город — прямо впереди, в пределах видимости. Взгляд Якоба остановился на городе. Его всегда поражало внезапное появление ярких крыш на горизонте — высокие здания, тянущиеся к звездам, словно пальцы, застывшие в попытке коснуться их навеки. Город остался нетронутым временем, оазис безопасности, по которому Якоб не тосковал, но был чрезвычайно признателен. Он не мог не восхищаться тем, насколько совершенным казался этот город издалека — воплощенная мечта. В стенах этого города скрывалась реальность, которой никогда не суждено было сбыться. И всё же, окруженный замерзшими пустошами и слабым напоминанием о том, какой была жизнь раньше, этот город создан из трудностей. Его название — Империя, и управляет им Император, который устанавливает законы, поддерживающие порядок в этой хаотичной среде. Но Эрик не мог сдержать своего презрения к этому месту. Куда бы он ни посмотрел, всюду ему рассказывали об угнетении — высокопоставленные дворяне жили в роскоши в центре города, а низкопоставленные горожане были забиты в тесные помещения, как скот, на окраинах. Этот замкнутый мир стал тюрьмой для тех, кому не повезло, и кто выбирал между заключением и смертью. Судьба с каждым днем все крепче сжимала его, налагая все более жесткие ограничения и штрафы, навязываемые случайными отрядами имперской охраны, с радостью преданных служению недоброму правителю, которого сам Якоб преданно поддерживал все еще по наивности или по высокомерию, Эрик не мог сказать, что было на первом месте. Ночной ветер сильно дул им в лицо, посылая мурашки по позвоночнику по мере того, как они приближались все ближе и ближе к дому. И они оба чувствовали уверенное знание того, что они оба снова будут вынуждены вернуться в старую иерархию внутри этих испорченных стен, где уродливые истины скрывались под сияющей красотой богатых домов, а успех никогда не мог быть достигнут без жестоких жертв. Снег в месте жительства братьев не похож на то сонное одеяло, какое расстилалось в пустошах. Вместо этого он наполнен грязью и копотью, серовато-черное полотно, усеянное курганами мусора, который был свален и проигнорирован теми, кто жил вокруг. Эрик шел вперед, таща сани так, словно это какое-то смертоносное чудовище, что заявило о своем праве на приоритет на дороге. Скрежет металла раздавался через каждые несколько шагов и напоминал им о том, как им повезло, что они благополучно вернулись из пустоши. Якоб ощутил потребность в слове или знаке, который развеял бы его опасения касательно их дома. Он молча посмотрел на своего брата, но в его спокойном, как всегда, поведении не было ни намека, ни предположения. Казалось, он уже предвидел все, что их здесь ожидает, и теперь хотел поскорее покончить с этим. — Может быть, наш дом всё ещё стоит, — пробормотал Якоб полувслух, когда они проходили мимо тёмной дыры в стене, где когда-то стояла дверь с остатками ржавых засовов. — Похоже, что здесь никто не жил — добавил он скорее с утешением, чем догадкой. Они продолжали тащиться по извилистой тропинке, волоча за собой сани. Впереди, в тени, мелькнула грязная фигура — мальчик лет тринадцати в поношенном пальто, которое было ему слишком велико. Он стоял возле их небольшого дома, отчаянно пытаясь вырвать оконную раму, давно оставшуюся без стекла. Не раздумывая, Эрик бросился к маленькому храбрецу с лицом, полным ярости, и со всей силы оттолкнул его. Прочный металл звякнул у него на поясе. То самодельное оружие, которое много раз использовалось при столкновениях. Эрик привычным и быстрым движением достал его и угрожающе поднял. Мальчик в страхе сделал шаг назад, его глаза расширились от ужаса. Эрик посмотрел на испуганного ребенка. — Если ты сейчас же не уйдешь отсюда, я обещаю, что убью тебя — прорычал Эрик, угрожающе размахивая увесистой трубой перед лицом испуганного мальчика. Слезы навернулись на его глаза, и он попятился назад, умоляюще глядя на обоих братьев, но не находя утешения в их ледяных выражениях. В этот момент Якоб мог только беспомощно смотреть на них обоих, желая больше всего на свете пройти между ними — но он не смел приблизиться ни на шаг, чтобы попытаться остановить нарастающее напряжение между ними. Он понимал, что ограничившись лишь угрозами его брат выказывал сочувствие. Мальчик задрожал от страха и начал что-то бубнить, но быстро замолчал, когда Эрик сделал шаг вперёд, всё ещё держась за кусок стали. Холодное смирение промелькнуло на лице мальчика, когда он понял, что у него нет другого выхода из этой конфронтации, кроме как убежать. Он быстро повернулся и побежал прочь, оставляя за собой следы. Братья вошли в хижину и положили сани на холодную, твердую землю. В ней не стояло ни мебели, ни украшений, отчего она выглядела запущенной и отчаянной: только потертые стены и неровный пол, на котором не было ничего, кроме грязи. Несмотря на свое скромное состояние, строение излучало спокойную покорность, как будто оно уже слишком много пережило, чтобы получать ещё больше страданий. Якоб лежал на холодной, каменистой земле с небольшим куском ткани, служившим ему подушкой. Он посмотрел на своего старшего брата, сидевшего, прижавшись к стене с облупившейся штукатуркой. — Эрик — тихо сказал Якоб. — Тот мальчик… Эрик твердо смотрел вперед, он говорил медленно, но холодно: — Скорее всего, он умрет… Воровство — это то, к чему прибегают люди, доведённые до отчаяния. Те, кто менее милосерден, чем я, будут рады избавить наш город от ещё одной голодной души. — его фраза застыла в воздухе, как будто тоже была холодной, не тронутая сочувственным взглядом Якоба. Якоб вздохнул, его разум пронзила мрачность слов Эрика. Он немного подвинулся, поправляя ткань под собой, и поднял глаза на брата: — Разве тебя это не беспокоит? То, что мы не можем помочь этому мальчику? Выражение лица Эрика ожесточилось, словно он ожидал подобного вопроса. — Ты тоже хочешь умереть? Якоб ничего не ответил, он просто перевернулся на спину, задумчиво глядя в потолок. Он чувствовал боль в сердце за бедного мальчика, а также разочарование от того, что с этим ничего нельзя поделать. Якоб позволил своим глазам медленно закрыться, сонливость, наконец, принесла расслабление под своими теплыми объятиями даже в этом холодном и забытом месте, где оба изгоя отчаянно цеплялись за жизнь с надеждой, что завтрашний день окажется добрее, чем сегодняшний.