Вместе

– Ир, ты чего трубку не берешь – запыхавшийся Геннадий, вынужденный прервать свой поход по магазинам из-за тревоги за любимую, сейчас бросил все пакеты и, на ходу скинув обувь и верхнюю одежду, искал взглядом объект своих переживаний. Женщина же, не обратив внимания на звуки, доносящиеся из коридора, пыталась удержать в руках чайник с кипятком. Мужчина ушел рано – Ира еще спала, но, проснувшись, захотела чаю. Включить чайник было просто, а взять его в руки, удержать, налить в кружку воду оказалось сложнее. Когда стоишь в полный рост, эта проблема становится незаметной, но когда сидишь в инвалидной коляске, взять в руки что-то тяжелое – задача не из лёгких. – Ира, ну ты не могла что ли подождать полчаса?, – пораженный увиденным, Кривицкий, подбежал к ней. – Не могла, – Ира язвила, раздраженная столь неожиданным появлением Геннадия на кухне. – Давай помогу, ещё уронишь, не дай бог, – мужчина, взяв из её рук чайник, начал аккуратно наливать кипящую жидкость в кружку. – Я не безрукая, Гена, – с обидой в голосе прошептала женщина. – Ир, ну что ты к словам цепляешься. Ну я же хочу как лучше, – стараясь успокоить любимую, Геннадий, сам того не замечая, лишь подливал масла в огонь. – А что лучше, что? Что ты меня беспомощной считаешь или что я не могу простые вещи сама сделать!? М? Что? Сижу тут как в клетке, ничего не вижу, ничего не могу сделать сама, – взмахнув руками, Ирина перешла на крик. Глаза постепенно начала заволакивать пелена слез, а обида, глупая детская обида на всех и каждого, кто отказался провести операцию сразу, кто не смог сразу поставить её на ноги, вновь начала проявляться. Ведь из-за них же она сейчас не может даже заварить себе чаю, из-за них она прикована к этому чертову креслу, из-за них всё кувырком в её жизни. – Ириш, ну тише, Ира, – удивленный столь резкими заявлениями возлюбленной, мужчина растерялся. Что ей говорить? Да и есть ли смысл? Он видит, как ей тяжело принимать его помощь, видит, как она отворачивается, стараясь не видеть в витринах свой силуэт, если им приходится выйти в магазин. Видит, но помочь не может. Поняв, что молчание слишком затянулось, он подходит к Ирине, опуская руки ей на плечи и начиная потихоньку их массировать. – А что тише, что тише, Гена, что? – действия Кривицкого не возымели должного эффекта, лишь усилив напряжение. Ирина, передернув плечами, сбросила его руки со своих плеч, и продолжила: – Ты мне даже лекарства пить не даёшь самой. Или что, живёшь у меня, теперь всё, я у тебя в плену, так что ли, да? – Ир, ну что ты говоришь, ну какой плен? – всё еще недоумевая, Геннадий обошел Павлову и присел перед ней. – А что не правда что ли? – взмахнула рукой. – Как собака на цепи сижу здесь. У той хоть работа есть – на чужих лает. А я без дела хожу! Как пятое колесо. – Ир, прекращай, - Кривицкий мягко накрыл её руки своими, пытаясь привести её в чувство, увести прочь от этих мыслей. – Что прекращать!? Что? Я не инвалид! У меня работают руки. Голова работает, Гена. Не надо со мной возиться, словно я беспомощный ребёнок, слышишь!? Я могу справиться сама! – глаза вновь наполнились слезами, – И с лечением! И с хозяйством! Понимаешь ты или нет!? – нервно всплеснула руками. – Всё, я сказал. Всё! Хватит! Ира, услышь себя. Тебе после операции надо только лежать спокойно, отдыхать, сил набираться. Какая работа, какое, черт возьми, хозяйство, Ира!? Ну что ты такое говоришь? – спокойствие покинуло мужчину. Ему, проведшему всё время рядом с ней, всё время недосыпающему, напряженно переживающему о её состоянии изо дня в день, с каждым её словом всё тяжелее удавалось держать себя в руках. – Я не парализована, Гена! Я не могу лежать и просто ждать. И я не буду лежать, понимаешь ты или нет!? Я хочу, как раньше, сама делать чай, когда этого хочу я. Хочу работать, хочу сама отвечать за себя. Не ждать тебя. Понимаешь!? А ты что!? Ты сегодня тут, завтра в Израиле, послезавтра ещё бог знает где! Что с тебя взять!? – разозлившись, свалила все обиды и переживания в кучу. Ведь, несмотря на то, что он был рядом после смерти Анатолия, поддерживал её в больнице, она не была полностью уверенна в нём. Вдруг он с ней из жалости? И оставить не может её сейчас, чтоб не терпеть угрызения совести. А потом – раз – и уедет навсегда, вновь разбив сердце. В её положении каждый, кто проявлял сочувствие и пытался помочь, казался человеком, насмехающимся над её слабостью. Поверить в искренность окружающих было слишком сложно. И опасно. И больно. – Ну, знаешь! – желваки на лице Геннадия заходили ходуном, – Хочешь лечиться сама – лечись! Таблетки твои, – пошарил руками по карманам и вытащил увесистую пачку лекарств, – вот! Мази – на полке. Уж как-нибудь достань, раз самостоятельная такая! Чай твой – встал и, взяв чашку чая, рывком передал ей в руки, – вот, на, держи. Пей! Развернувшись, ушел в спальню. Глухой болью в груди о себе напомнило сердце. Забыл, когда в последний раз пил свои таблетки. Когда спал нормально. Когда ел. Всё думал, как бы ей, Ирине, было хорошо. Даже отпуск взял, только бы её не оставлять одну в четырёх стенах. Видел, как ей плохо было. А сейчас что? Не помогай, не приноси, не делай. Сама, сама, сама! Дурная. Ещё и Израиль приплела. Ну разве мало того, что он бросил всё и приехал к ней. Что он рядом каждую минуту, что исполняет любой её каприз. Ненароком вспомнил, как сам злился на неё и её заботу. Как отвергал их. Как возмущенно кричал, что тоже может всё. Сам. Вот ведь – самостоятельная парочка. Дураки. Гнев и обида сменились невероятной нежностью. Нужно вернуться. Нужно быть терпимее. Ей хуже. Ей тяжелее. Ей, как бы она ни отрицала, нужна его помощь. Вернувшись, заметил, то женщина не сдвинулась с места. Так и сидела с чашкой в руках, и лишь по подрагивающим плечам было понятно, что она плачет. Едва слышно, Геннадий подошел к коляске и аккуратно забрал из рук женщины так и не тронутую кружку с чаем. Ирина вздрогнула. – Чего вернулся? Иди! Ты же любишь уходить. Давай! Вперёд! – Ира кричала, смотря мужчине в глаза, задыхаясь от слез. Резко отъехала назад, пытаясь развернуться и закончить разговор. Кривицкий, вздохнув, остановил её, и, поставив коляску на тормоз, обрубил возможный уход от диалога на корню. Присел перед женщиной, намереваясь заключить её в объятия. Та же отталкивала его, упираясь ладонями ему в грудную клетку. – Не надо, не надо, не надо! – чуть слышно, обрывисто, шептала Ира. Но он лишь крепко сжал её в объятиях, не давая возможности выпутаться из них. Павлова, вновь разрыдавшись, уткнулась куда-то в область его шеи. – Я не уйду, Ириш. Не уйду. И даже если выгонишь, не уйду. Слышишь, не уйду! – прижал её к себе крепче. – Потому что я тебя люблю. Он отнял её голову от своего плеча, чтоб посмотреть в глаза. Взял её лицо в свои ладони и начал целовать каждый его участок. Глаза, наполненные слезами, щеки, по которым всё еще текли ручейки слёз, её нос, губы. И эти короткие поцелуи говорили больше, чем мог сказать он сам. Еще пару минут она смотрела на него, пытаясь успокоиться, пытаясь привести в порядок мысли. Действительно, чего на него накинулась? Он же даже из магазина примчался – так переживал за неё. А она тут со своими истериками. – Прости, – шепотом, – я… я не знаю, что на меня нашло... – Я всё понимаю, Ир, – также, шепотом, ей на ушко, – мы справимся. Тихий, рваный выдох. Горячее дыхание на шее. Промокший от слез свитер. Теперь спокойно. Теперь мирно. Теперь вместе. Неизвестно, сколько ещё раз ему придется повторить свои слова. Сколько раз ей – извиниться за очередной срыв. Известно лишь, что сейчас они оба вместе. А дальше? Покажет время.