сладкая ложь

– Не думал, что руконгайский бродяга имеет представление о манерах, – хмыкает Кучики, поднося к губам дымящуюся чашку. Его понять, пожалуй, бывает чересчур сложно: он слишком холоден и сдержан, чтобы демонстрировать эмоции хоть взглядом, хоть тоном, и при том слишком горд, чтобы молча терпеть неудержимое нахальство. И не угадаешь без особой сноровки, что звучит в пренебрежительном, на первый взгляд, замечании: то ли и вправду снисходительная похвала, то ли просто сухая ирония. Вот только Гин видел такую тонкую откровенность, что без труда читает Бьякую намного глубже, чем тот показывает. – Все ради вас, капитан Кучики, – улыбается, смотрит снизу вверх, словно кот, что ластится к ногам и заглядывает в глаза, ожидая ответного тепла. – Да и капитан Айзен, знаете, пытался когда-то делать пародии на эти церемонии, там уж пришлось учиться. Хорошо, что теперь пригодилось. Бьякуя на хитрую уловку не поддается и ответа не дает – только вздыхает, прикрывая глаза. Едва ли несколько лет назад он мог представить, чем обернется их юношеская самоуверенность и бессмысленное соперничество. Как стираются границы между априорными врагами, между теми, кто не просто противоположен во всем – противоречит каждой чертой всему существу другого? Хотелось бы знать, чьи это проделки – их неестественная связь. Иногда Бьякуе становится стыдно за себя и за свою нелепую привычку, не контролируемую никакими правилами, нормами и границами – почему-то ему очень понравилось сравнивать общество лиса с дурной привычкой, от которой по-хорошему надо избавиться, но которая затягивает только дальше и приносит такое запретное удовольствие, какого нигде больше не познаешь. Перед Хисаной стыдно, да и перед Гинреем тоже – наверное, даже больше, чем перед погибшей женой. Что бы сказал дед, узнав, что в поместье Кучики каждую неделю приходит безродный капитан, да еще и тот самый, кого на дух не переносит весь Готей? Наверное, отрекся бы тогда от внука вовсе. – Ичимару, – спустя минуту молчания обращается он, смотря в чашку из-под полуприкрытых век. – Вы с Айзеном все еще близки? – Не больше, чем два капитана, бывшие когда-то в вертикальных отношениях, – качает головой руконгайский бродяга. – А что такое? Неужели ревнуешь, Бьякуя? – он шипит тонко и сладко, до того приторно, с такой очевидной провокацией и издевкой, что холодный капитан едва заметно морщится, вызывая у собеседника непроизвольное довольное урчание. – Удивляюсь его невероятному терпению, – бесстрастно произносит аристократ. – Восхитительно, как он до сих пор не прикончил такую гадюку, как ты. – О, это капитан Айзен может, – оживляется Гин, – еще как может… Но ведь ты спасешь меня, если что? Глаза лукаво сверкают из-под ресниц, улыбка расцветает тонкая и будто бы даже счастливая от одного лишь предвкушения ответа – Ичимару играет в каждую минуту жизни, особенно в компании благородного капитана, так привыкшего к отчужденности и прямолинейности. – И не подумаю. – Да брось, Кучики, – тянет он, чуть подаваясь вперед и склоняя голову набок, а щурится тонко-тонко, словно так пытается пробраться в саму душу, наглухо закрытую от внешнего мира. – Ты же меня любишь. – Не больше, чем надоедливого союзника, – холодно отзывается Бьякуя, хотя они оба знают, что это всего лишь образ, отстраненный и неприступный. А истина – она внутри. От него и правда невероятно сложно добиться искренности. – Ледышка ты, Кучики-кун, – трагично заключает Гин с самым драматичным вздохом, на который вообще способен. – Острая и безжалостная.

***

– Слушай, Бьякуя, – затягивает вдруг Ичимару, поправляя за поясом Шинсо. Кучики даже не соизволит повернуться – только бросает косой взгляд и выжидающе замирает. – У меня Изуру завтра в отпуск уходит. Не хочешь своего лейтенанта тоже отправить? – Зачем? – безразлично и холодно – как и следовало ожидать. – Я подписывал приказ на апрель. Гина его равнодушие совершенно не заботит, он нашел жертву и больше не отступится ни под каким предлогом. Он пока не настаивает и даже не делает лишнего шага, но смотрит с хитрым прищуром, подразумевая, очевидно, что от его предложения невозможно отказаться при всем желании. – Ну и что? Жалко тебе, что ли? Пусть отдохнут мальчишки. – Что ты задумал, Ичимару? – не допуская даже мгновенной слабости, отрезает аристократ, и в ожидании очередной выходки что-то настойчиво позвякивает в голове. – О нет, ничего такого, вы не подумайте, капитан Кучики… – тут же оживляется Гин, с поразительной ловкостью сочетая в голосе настойчивость и смиренную виноватую мягкость, и все это вместе льется таким прекрасным водопадом бессовестной лжи, что Бьякуя даже бровью не ведет на вкрадчивое признание, закономерно исходящее из предшествующих оправданий: – Но у меня есть план. В этом он и не сомневается. Гин лишен предубеждений, предрассудков и любого понимания норм приличия, но не лишен знания о них – и оттого особое удовольствие ему доставляет каждый раз раскачивать эту незыблемую опору правильности своего благородного любовника, такого беспомощного перед откровенной лисьей дерзостью. Ему ничего не стоит сделать пару лишних шагов, оказавшись вплотную за спиной, крайне аккуратно опустить ладонь на плечо, чтобы потом вцепиться пальцами почти до болезненного, наклониться к уху – Бьякуя ниже его ненамного, надо сказать, в самый раз для незначительного превосходства над аристократом – и, опаляя бледную кожу горячим дыханием, с нарочитой ласковостью прошипеть: – Я соскучился, Кучики-кун. Тот лишь дергает плечом почти презрительно и, скинув чужую руку, отстраняется. Вот только от Ичимару не скрывается ни его опасливый взгляд по сторонам – чтобы никто не заметил, – ни дрогнувший выдох. Интересно, аристократы все такие неженки или только ему повезло на такого попасть? – Без лейтенанта ты должен работать, а не отдыхать, – напоминает Кучики, так легко возвращая образу непоколебимую холодность, что Гин не может сдержать разочарованного вздоха. “Скучный ты, Кучики-кун”, – едва не заявляет он, лишая себя этим самым любого шанса завладеть чужим вниманием. Оно бы, может, так и вышло – но, к несчастью Бьякуи, змеиные глаза вспыхивают игривым огоньком, и вместо досадливого замечания Ичимару вдруг выдает: – У нас будет достаточно работы, – и улыбается с таким неприкрытым лукавством, что очевидно становится: никак нельзя поддаваться безбожной провокации… Тем же вечером – ночью – Абарай, не веря своему счастью, принимает из рук Кучики увольнительную – за особые заслуги при выполнении последнего задания. Еще пару раз он неуверенно переспрашивает, не шутка ли это и действительно ли капитан считает его работу достойной награды, потому что до этого даже самый тяжелый бой оставался всего лишь исполнением долга и отмечался только снисходительным взглядом на кровоточащие раны. – Лейтенант Абарай, вы разучились читать? – устало вздыхает Бьякуя, поднимая на Ренджи ледяной, подернутый туманом взгляд, красноречиво объясняющий, что каждое следующее слово сурово карается. Лейтенант хоть и кажется иногда недалеким, но такие однозначные знаки понимать умеет: поклонившись и сбивчиво пробормотав благодарность, он пулей вылетает из кабинета, пока капитан не передумал. Ичимару, скрывающий реацу достаточно, чтобы не быть замеченным взволнованным мальчишкой, довольно мурлычет и без стука входит в чужие казармы, погасив за собой свет и притворив дверь. Работы для Кучики и правда будет достаточно, а главное – теперь никто этому не помешает. – Любишь меня, Кучики-кун? – Нет. – А если подумать? – Отстань. – И я вас люблю, о великий и благородный. Неудивительно ни для кого, что скоро, как бы ни хотел благородный капитан контролировать все, сценарий развивается классический – исключительно по избранному Гином направлению. Прозрачные льдинки сквозь узкий прищур блестят игриво и так настойчиво, что очевидно заранее: отказать можно попытаться, но даже так последствий своего упрямства не избежать. Кенсейкан тяжело падает – знамением поражения без боя. Ичимару зарывается носом в распадающиеся шелковые пряди; волосы Кучики пахнут цветущей сакурой, крепким чаем и чем-то, что чувствуешь в самом начале битвы, когда в первый раз со звоном скрещиваются клинки. Бьякуя до поры сохраняет маску равнодушия, отстраняясь от ласки, но прогнать лиса больше не пытается, потому что все это до щемящей боли под ребрами неправильно – и именно своей неправильностью восхитительно. Гин его внимания не ждет, сцарапывает форму с крепких плеч сам, а кажется, будто снимает ее вместе с кожей, потому что аристократ вдруг словно оттаивает ненамного, почти незаметно, но стоит худым рукам сцепиться в замок на его груди – и пути назад уже нет. Ичимару, наверное, почти жалеет о своей смелости, когда спину саднит от внезапной крайне жесткой встречи с холодной стеной. Бьякуя смотрит еще холоднее, словно происходящее для него – обыденность и формальность, и в ответ этой отстраненности лис улыбается тонко и остро, коротко облизнув пересохшие губы. Секс может быть для благородного капитана сколь угодно бессмысленной механикой – но только если перед ним не Гин. Гин слишком любит играть, а вот о роли особо не задумывается – тут уж как карта ляжет. И его совсем не беспокоит, когда весьма грубо и настойчиво – даже, пожалуй, слишком настойчиво для обычной аристократической сдержанности – его заваливают на кровать, не позволяя даже дернуться под тяжестью чужого тела. Эта вызывающая покорность поражает Кучики каждый раз, стоит ему перехватить инициативу. От Ичимару не услышать обычно ничего, кроме насмешливого шипения, а тут вдруг он демонстрирует способности к таким сладким стонам, что сам Бьякуя стискивает зубы, чувствуя, как буквально сжигает внутренности – и где только мерзавец такому научился? Гин действительно сдается без оглядки и скрытого смысла, и только когда ненадолго проясняется мутная картинка перед глазами и он видит на лице аристократа отражение самого искреннего чувства – о, от одного лишь этого он почти на грани. Бьякуе терпения хватит надолго, но никто не обещает, что это конец, потому что Гин, вырываясь из беспамятства, краем сознания понимает: за такие жертвы нужно платить. Стоит, пожалуй, надеяться, что Кучики не рассчитывал на легкую победу. Тем более что – менос его дери – он и правда даже сейчас сохраняет всю свою аристократическую дрянь: даже полностью обнаженный сидит перед ним с выражением привычного вызывающего спокойствия, как ни в чем не бывало сдержанно отвечает на насмешливое шипение и встречается с лисьим прищуром… От этой благородной невозмутимости у Гина невольно разливается в теле свинцовое тепло. Игра продолжается – до полного бессилия обоих. – Ненавижу тебя, – шипит Бьякуя, тяжело дыша. Под утро на сохранение ледяного равнодушия и благородства его уже не хватает – а Гин, наверное, только этого и добивался. Он лишь тонко улыбается в ответ и слизывает с губ едкую горечь. Какая сладкая ложь.