Саэйла. Ученица Цу'тэя

      Тёплые и ласковые лучи полуденного светила скользили плавно, даже лениво по лишённой высоких деревьев поляне, играясь и искрясь на поверхности синего ручейка, что лентой струился по земле, унося с собой сорванные ветром яркие листья, стебли и всякий сор. Безмятежность и умиротворение царили в этот день, передаваясь молодым охотникам и охотницам сладостной полудрёмой, принуждая их изредка зевать и жмуриться, посылая друг другу ленивые и ничего не выражающие взгляды.       Слабый прохладный ветерок покачивал невысокие кустики и цветы, словно ласкал их забавы ради. Но этого было достаточно, чтобы хрупкие семена, увенчанные пёстрыми пушистыми усиками, оторвавшись от макушки, пустились в полёт, закружившись в плавном и нежном танце, понятном лишь им одним.       Серебряные капельки росы, устилавшие поверхность широких листьев причудливой формы, поблёскивали под яркими лучами, подобно мелким камешкам самоцветов. Но стоило только ветру небрежно качнуть лист, как капельки, задрожав, быстро скатывались вниз по гладкой поверхности, собираясь в тонкий ручеёк, что стекал прямо на землю, образуя маленькую лунку, из которой, возможно, когда-нибудь вырастет куст, а может, даже дерево.       На поляне в этот день было непривычно спокойно и тихо — лишь дети нарушали умиротворённое и по-своему чарующее молчание, таившее в себе нечто важное, особенное. Но озорные непоседы, увлечённые игрой, даже не пытались понять важность происходящего. Они просто наслаждались каждым моментом жизни — невинные, чистые, светлые, не знающие ни боли, ни потерь, ни жестокости.       Горячо любимые и надёжно охраняемые родителями, они даже предположить не могли, что в мире есть жестокость. А взрослые и не торопились делиться с ними этой неприятной правдой, желая, чтобы их дети сполна насладились отведёнными им спокойными и безмятежными годами. Со временем они научатся охотиться, сражаться, познают этот мир со всех — даже нелицеприятных — сторон, но пока… Пока пусть радуются, окружённые коконом счастливого неведения.       Маленькие дети удивительно шустро — чуть ли не вприпрыжку — бегали по усеянной бисеринками росы траве, смеясь и вскрикивая каждый раз, когда чужая ладонь легко касалась их спины. И, стоило этому произойти, раздавалось возмущённое восклицание: «Нечестно!» Иногда оно сопровождалось каким-нибудь выразительным, преувеличенно эмоциональным жестом. Но чаще «осаленный» только обиженно надувал губы и супился, поглядывая на стоящих в тени родителей, словно желая отыскать в их глазах подтверждение его правоты.       — Ты всегда так говоришь! — воскликнула маленькая девочка-Нави, подбежав к надувшемуся другу, и, подражая своему отцу, скрестила руки на груди, выпятив вперёд нижнюю губы, аккуратную и пухлую.       — Мне надоело быть йериком… — недовольно шмыгнув носом, пробубнил мальчик и, покосившись на подошедшего брата, поинтересовался: — А почему Нетейам всегда палулукан?       — Потому что я бегать умею, в отличие от тебя, — весело усмехнувшись в ответ на возмущение брата, произнёс Нетейам и, растянув губы в доброй, даже снисходительной улыбке, потрепал Ло’ака по голове, вызвав на лице того недовольство.       — Не трогай! — огрызнулся Ло’ак, резко шлёпнув брата по руке, которую тот тотчас выставил перед собой в оборонительном жесте, придав лицу театрально испуганное выражение.       — Ладно-ладно, будешь палулуканом, — вздохнув, объявил Нетейам с таким видом, как будто это решение далось ему крайне тяжело. Что, безусловно, было неправдой.       — Что случилось? Чего не играем? — чуть ли не хором поинтересовались подбежавшие к ребятам Кири и Паук, с любопытством уставившись на «виновника торжества», который теперь не выглядел таким уж расстроенным, наоборот, светился радостью и гордостью.       — Теперь Ло’ак у нас палулукан, — объявил им Нетейам и, предвидя возможные возмущения, добавил: — Это решено.       — Конечно, решено… А иначе Ло’ак зальётся слезами, — выразительно фыркнув, недовольно пробубнила стоящая рядом с Нетейамом девочка и насупилась. Совсем как её отец.       — Брось, Дэйа, — сдержанно, даже нежно произнёс Нетейам и, словно желая утешить, успокоить, коснулся ладонью её плеча. В ответ она одёрнула руку и отворотила лицо. Но только для того, чтобы Нетейам не увидел, как на нём расцвела смущённая улыбка.       — Надеюсь, твой брат будет не таким противным, как ты, — совсем осмелев, выпалил Ло’ак и показал девочке язык — в качестве неопровержимого аргумента. Впрочем, никто не оценил его находчивость. Зато точный удар Дэйи, пришедшийся прямо по плечу Ло’ака, оценили все, даже Нетейам.       — Правильно папа говорит: ты вся в отца, — потирая ушибленное место, прошипел Ло’ак, скорчив такую гримасу, что все невольно прыснули.       — Мой папа тебя узлом завяжет, если узнает, что ты меня обижаешь, — резко вздёрнув подбородок, объявила Дэйа, чуть ли не светясь от гордости и самодовольства. — Мой папа — оло’эйктан!       — А мой… а наш папа — Торук Макто! — запинаясь от негодования, чуть ли не брызжа слюной, эмоционально воскликнул Ло’ак и, скрестив руки на груди, гордо вздёрнул подбородок. Нетейам на слова брата отреагировал довольно красноречиво: стыдливо прикрыл глаза ладонью, не желая видеть этот позор.       — Мой папа всё равно лучше, — насупившись, твёрдо, не терпящим возражения тоном заявила Дэйа и, встав напротив Ло’ака, ткнула двумя пальцами в его грудь. — Ты водишь! — неожиданно заявила она и, не дав ему и слова вымолвить, бросилась прочь. Другие дети, обрадованные возобновлению игры, последовали её примеру, со звонким смехом разбежавшись в разные стороны.       — Нет, наш! — опомнившись от удивления, крикнул ей вдогонку Ло’ак, метая растерянные взгляды во все стороны, судорожно пытаясь понять, за кем погнаться.       — Нет, мой! — убегая от Ло’ака, во всё горло закричала Дэйа и весело засмеялась, охваченная радостным возбуждением.       — Наш! Наш! Наш! — не унимался Ло’ак и, недолго думая, побежал за Дэйей, полный решимости во что бы то ни стало осалить её первой.       И тут-то умиротворению пришёл конец. Весёлые, беззаботные, раззадоренные, полные энергии и радости дети носились туда-сюда по поляне, крича, визжа, с поразительной точностью имитируя звуки тех или иных животных. Они не замечали никого вокруг себя, поглощённые игрой. Их даже не волновало, что прямо сейчас в нескольких десятках метров от них совершается нечто важное. Зарождение новой жизни.       Им не было до этого дела. Они даже не смотрели в сторону палатки, в которой пару часов назад скрылись беременная супруга оло’эйктана и цахик. Сам Цу’тэй предпочёл подождать снаружи, полностью доверившись мудрости и опытности Мо’ат, которая за последние годы несколько раз присутствовала при родах, оказывая молодым мамам неоценимую помощь.       Прошло больше двух часов, но Цу’тэй продолжал стоять в тени, несколько поодаль от палатки, облокотившись о ствол дерева и скрестив руки на мерно вздымающейся груди. Он почти не двигался, ничего не говорил, моргал через раз, даже дышал, казалось, редко и неслышно. Можно было подумать, что он прирос к этому самому дереву за время ожидания, пустив из спины мелкие тонкие корни.       Впрочем, эта иллюзия, приходившая в голову при виде строгого и непроницаемого Цу’тэя, была ошибочной: если бы не захватившее его в свои сети напряжённое ожидание, он бы давно почувствовал, что мышцы его затекли и теперь неприятно ныли. Но оло’эйктан был слишком поглощён собственными мыслями и догадками, а потому не обращал внимания на ноющую боль в теле. И, хоть на лице его трудно было прочитать что-то, кроме ледяного и вместе с тем надменного спокойствия, в этот самый момент он испытывал волнение.       Лицо его за последние годы приобрело ещё более суровое, мрачное, холодное выражение, в уголках глаз появились тонкие — почти незаметные — ниточки морщин, меж бровей пролегла глубокая бороздка, а складки на лбу стали заметнее, отчётливее. Уродливая рваная рана, грубой трещиной проходившая от лба и до подбородка, затянулась, и теперь на её месте красовался бугристый светлый шрам, который, пересекая уголок губ, оттягивал его вниз, из-за чего лицо Цу’тэя казалось ещё более суровым, даже злым.       Наотрез отказавшись использовать вместо потерянного глаза стеклянный и не позволив натянуть на себя чёрную или какую бы то ни было другую повязку, оло’эйктан никогда не прятал изувеченное лицо. Он твёрдо решил, что не станет скрывать оставленные на его теле раны. Даже такие…       — Этот шрам — часть меня, — твёрдо и безапелляционно заявил он семь лет назад Джейку, немало рассердившись на него за то, что он вообще додумался это предложить. — Я не стану прятать собственные увечья. Пусть Оматикайя видят истинное лицо своего вождя…       Характер и поведение Цу’тэя также претерпели существенные изменения. Он стал куда более угрюмым, холодным, суровым, молчаливым. По крайней мере, таким его видели почти все члены клана. За последние несколько лет никто не слышал смеха оло’эйктана, хотя бы злорадного или же издевательского. А улыбки его стали настолько редкими и скупыми, что каждый раз вызывали изумление у тех, кому предназначались. А предназначались они — чаще всего — только самым близким, которых, впрочем, можно было по пальцам пересчитать.       Однако утверждать, что Цу’тэй за семь лет превратился в бездушный и холодный кусок гранита, было неправильно, более того, жестоко по отношению к нему. Да, он сильно переменился после той ужасной битвы, но в груди его по-прежнему билось живое и пылкое сердце. И лицо Цу’тэя, вопреки всеобщему мнению, всё-таки озарялось искренней и нежной улыбкой, но предназначалась она далеко не каждому. А если быть точнее, то с щедростью раздаривал свои улыбки и смех оло’эйктан только жене и дочери, которую полюбил всем сердцем в тот момент, когда впервые взглянул на маленькое забавное личико…       Большинство членов клана видели в Цу’тэе сурового воина и требовательного и непреклонного вождя, и лишь некоторым было дозволено заглянуть за ширму этого образа и посмотреть на Цу’тэя-мужа и Цу’тэя-отца. Контраст между двумя сторонами одной и той же личности был поразительным. Находясь среди соплеменников, Цу’тэй держался уверенно и сурово, не позволяя себе и тени улыбки, но в кругу семьи он вмиг преображался, расцветал, окружённый любовью верной супруги и беззаботным весельем маленькой дочери.       Саэйла не раз говорила Цу’тэю, что Дэйа, по-видимому, унаследовала его темперамент. И оло’эйктан, хоть и отрицал решительно этот факт, в глубине души искренне радовался ему, даже гордился им. Осознание того, что дочь пошла в него, тешило самолюбие Цу’тэя, и каждый раз, размышляя над словами жены, он не мог подавить довольную улыбку.       Неслышно вздохнув в ответ на свои мысли, Цу’тэй отвёл взгляд от палатки, медленно заскользив им в сторону залитой светом поляны, на которой бегали, крича и смеясь во всё горло, дети, среди которых была и его дочь. А за ней гнался, размахивая руками и вопя, подобно дикому зверю, Паук. При виде этого мальчика Цу’тэй невольно нахмурился и поджал губы.       Саэйла уговорила его оставить человеческого детёныша, позволив ему жить среди На’ви. Цу’тэй выслушал просьбу супруги без энтузиазма, с хмурым, задумчивым видом. Он знал, что на её мнение по этому вопросу существенное влияние оказал Джейксулли, и даже злился на них за то, что они сговорились в тайне от него.       Когда Саэйла подошла к нему с этой просьбой в первый раз, Цу’тэй — на эмоциях — ответил решительным отказом, пожелав больше не поднимать этот разговор. Но, хорошенько подумав, всё же согласился, не желая расстраивать супругу. После всего, через что прошла Саэйла ради него, Цу’тэй считал себя обязанным ей. Кроме того, он очень ценил мнение супруги и часто советовался с ней по наиболее важным вопросам.       Если сам Цу’тэй часто действовал на эмоциях, то Саэйла была куда терпеливее и сдержаннее и выступала в качестве своеобразного «голоса разума» для мужа. Что удивительно, он действительно прислушивался к ней. И на уступки шёл именно благодаря её ненавязчивым, но убедительным просьбам.       Сама Саэйла сильно привязалась к мальчику и, в отличие от мужа, не видела в нём угрозы. А после рождения Дэйи, познав все прелести материнства, она и вовсе прониклась к Пауку нежной и тёплой любовью. Порой он приходил к ней, не с какой-то конкретной целью, а просто так, чтобы вдоволь впитать исходившее от неё невидимыми волнами тепло. И Саэйла, заметив робкий взгляд мальчика, брошенный украдкой, исподлобья, с ласковой улыбкой подзывала его к себе. И когда Паук, поколебавшись, неспеша подходил к ней, она, опустившись на колени, обнимала его. Саэйла давала ему то, что он не получал от приёмной матери, — любовь и нежность.       Она пыталась привить и Цу’тэю если не любовь, то хотя бы снисходительное отношение к мальчику, но тот не торопился брать с неё пример. В этом вопросе он придерживался собственного мнения и не желал менять его. Возможно, из этого мальчика и вырастет достойный и сильный воин, которого они примут как равного себе. Но это покажет время… А пока Цу’тэй будет наблюдать за ним.       По просьбе всё той же Саэйлы, устами которой — Цу’тэй был в этом уверен — говорил сам Джейксулли, он позволил некоторым людям остаться на Пандоре и жить среди Оматикайя. Впрочем, это решение далось ему куда легче — он даже спорить с Саэйлой не стал. А всё потому, что Цу’тэй помнил, что они сделали для него. Эти люди спасли ему жизнь, залатали раны, и он, желая отблагодарить их, позволил им жить среди Оматикайя.       Отведя задумчивый взгляд от поляны, Цу’тэй заметил приближающегося к нему Джейка, хитрый и весёлый взгляд которого не предвещал ничего хорошего. Бесспорно, оло’эйктан ценил его как брата и друга, даже по-своему любил, но порой ему хотелось оказаться на другом конце планеты, только бы не слышать голоса Салли и не видеть выражения его лица.       — Уже больше двух часов прошло, — вместо приветствия произнёс Салли, подойдя к Цу’тэю, и окинул его беглым взглядом, в котором читалось едва сдерживаемое веселье. Судя по всему, в голове Джейка всплыла новая оригинальная шутка, но он, заметив пристальный взгляд оло’эйктана, решил приберечь её напоследок.       — Я знаю, — сухо ответил Цу’тэй и, не сдержавшись, скользнул напряжённым взглядом к палатке, прикусив изнутри щёку.       — Может, проверишь… одним глазком, — неожиданно ляпнул Джейк, приковав к себе пронзительный взгляд Цу’тэя, и, не сдержавшись, тихо засмеялся, развеселённый собственной шуткой.       — Очень смешно… Прямо животики надорвёшь, — с напускным недовольством протянул Цу’тэй, окинув смеющегося Джейка сердитым взглядом. Однако уголок его губ непроизвольно дёрнулся вверх в ответ на шутку.       На поляне опять появились дети, но теперь они уже не носились туда-сюда, крича и вопя, подобно диким зверям, а спокойно шли, разбившись на группки и переговариваясь между собой. Оторвавшись от «созерцания» Салли, Цу’тэй посмотрел на дочь, и взгляд его наполнился сдержанной теплотой и едва уловимой нежностью. Но, заметив идущих рядом с Дэйей Паука и Нетейама, он тотчас нахмурился, недовольно поджав губы. Заметив выражение его лица, Джейк негромко вздохнул, по-своему истолковав отразившиеся на лице оло’эйктана эмоции.       — Он всего лишь ребёнок, Цу’тэй… — вмиг сменив весёлость на серьёзность, задумчиво произнёс Джейк, не отрывая взгляда от Паука. Он любил мальчика как сына и защищал его от нападок со стороны. — Многие и так относятся к нему предвзято, считают его чужаком, лишним. А он так старается стать одним из нас…       — Время покажет, кто он на самом деле, — задумчиво нахмурившись, бесцветно произнёс Цу’тэй, не отрывая взгляда от детей. А если быть точнее, то от Дэйи и Нетейама, которого он уж слишком часто видел рядом со своей дочерью…       Джейк понял, что Цу’тэй не хочет даже начинать этот разговор, а потому не стал навязываться, хотя что-то внутри него так и подначивало на подобный шаг. Но он сдержался: всё-таки его старания могут произвести обратный эффект, окончательно настроив оло’эйктана против Паука. А этого Салли вовсе не хотел.       Неслышно вздохнув, он посмотрел в сторону детей, и губы его сами собой растянулись в сдержанной улыбке. Некоторое время Джейк молча наблюдал за ними, но вскоре на лице его промелькнула тень задумчивости, и он, неопределённо хмыкнув, бросил взгляд в сторону Цу’тэя.       — Раньше, до Пандоры, я и подумать не мог, что когда-нибудь обзаведусь семьёй, — неожиданно произнёс Джейксулли, прервав воцарившуюся было тишину, приковав к себе внимательный взгляд Цу’тэя. — Я всего лишь хотел ходить на своих ногах, как когда-то… — Он невольно цокнул языком и, словно вспомнив о чём-то, натянуто усмехнулся. — А в итоге я обрёл дом и семью. И теперь, смотря на своих оболтусов, я понимаю, что по-настоящему счастлив.       — Понимаю… — задумчиво протянул Цу’тэй, неожиданно поймав себя на мысли, что их с Джейком истории даже чем-то схожи между собой.       — Знаешь, а мы, возможно, с тобой когда-нибудь породнимся, — издав короткий смешок, с весёлой улыбкой на лице произнёс Джейк, и Цу’тэй, недоумённо нахмурившись, метнул взгляд туда, куда смотрел его друг.       Сын Джейка, Нетейам, протянул его дочери цветок, и, когда она, поколебавшись, приняла его, подставил ей свою щёку, намереваясь, по-видимому, получить взамен поцелуй. Но Дэйа не оправдала надежд мальчика. Сделав вид, что наклоняется к нему, она, растянув губы в задорной улыбке, ткнула цветком прямо в нос Нетейаму, и он, отпрянув от неё, громко чихнул.       Судя по всему, пыльца попала ему в ноздри, потому что он беспрерывно чихал, пытаясь прикрыть ладонями рот и нос. А Дэйа, эта маленькая проказница, заливисто смеялась на пару с Пауком, наблюдая за попытками Нетейама сдержать поток чихов.       — Или нет… — скривив губы в подобии довольной ухмылки, протянул Цу’тэй и, чуть наклонившись к Джейку, насмешливо вскинул бровь, получив в ответ несильный удар кулаком по плечу.       Наконец пола’ палатки, направляемая уверенным движением руки, медленно отошла в сторону, и перед взорами Джейка и Цу’тэя предстала сияющая радостью Мо’ат, которая от расцветшей на её губах улыбки вмиг помолодела. Заметив её, Цу’тэй, судорожно выдохнув, тотчас устремился к палатке, едва сдерживаясь, чтобы не побежать со всех ног. Сердце его колотилось как безумное, плечи взволнованно вздымались, а кошачий глаз сиял так, словно в нём плескалось солнце. И лишь статус оло’эйктана удержал Цу’тэя от демонстрации слишком уж бурной реакции.       Откинув в сторону полу’, Цу’тэй буквально ворвался в палатку, вмиг приковав растерянный и взволнованный взгляд к Саэйле, которая лежала на постели из мягких больших листьев, что стелились поверх отдалённо напоминающих подушечки хлопка цветов, кормя грудью новорождённого младенца. Ещё совсем маленького, хрупкого и беззащитного. На губах Саэйлы играла устало-блаженная улыбка, а во взгляде, устремлённом на вошедшего супруга, отражались бесконечное счастье и трогательная нежность. Лицо же её, казалось, всё излучало тёплый и ласковый свет.       — Это мальчик, — с улыбкой ответила Мо’ат, поймав на себе вопросительный взгляд оло’эйктана, и, подойдя к Саэйле, нежно провела ладонью по её волосам, пригладив выбившиеся пряди, что ниспадали к блестящему от испарины лбу и липли к коже.       За семь лет Саэйла и Мо’ат очень сблизились, даже сдружились. Отношения, сложившиеся между цахик и её ученицей, менялись, становились куда более открытыми, доверительными и тёплыми. Уважая мудрость и опытность цахик, Саэйла не раз обращалась к ней за советом или же с вопросами. И Мо’ат, видя искренность и кротость юного сердца, прониклась симпатией к супруге оло’эйктана.       Твёрдо решив отказаться от оружия и посвятить себя служению Эйве, Саэйла стала ученицей цахик, а впоследствии и её единственной помощницей. Со свойственными ей усердием и рвением принялась она за обучение, впитывая каждое слово Мо’ат, стремясь не просто запомнить сказанное ею, но проникнуться этой истиной, укоренить её в себе.       Много часов посвящала Саэйла молитве и созерцанию. Теперь уже не Цу’тэй пытался найти уединение под Древом Душ, но она. Следуя наставлениям Мо’ат, Саэйла приходила туда каждый день, не позволяя никому — даже маленькой дочери — идти за ней. Порой она даже не молилась — закрывала глаза и молчала, изредка что-то неразборчиво шепча. Освободив разум от посторонних мыслей, абстрагировавшись, Саэйла позволяла духам говорить с ней, направлять её.       Правда, долгое время Саэйла не слышала их наставлений и с трудом понимала знаки, которые ей посылали… И лишь спустя четыре года она научилась видеть и слышать. С глаз её как будто сбросили невидимую пелену, очистили уши, вымели из головы весь сор, что одолевал разум сомнениями, страхами и неуверенностью в себе. И, лишь когда это произошло, Саэйла почувствовала неразрывную связь с природой, ощутила биение сердца Пандоры.       С тех пор прошло три года. Знания Саэйлы преумножились, таящаяся в ней сила стала очевиднее, а её связь с Эйвой — крепче. Отношения с Мо’ат также претерпели изменения и переросли, несмотря на значительную разницу в возрасте, в искреннюю дружбу, которая с каждым годом только крепла…       — Мальчик… — выдохнул Цу’тэй и, не отводя от Саэйлы удивительно светлого и нежного взгляда, медленно приблизился к импровизированной постели, опустившись перед ней на колени.       — Я объявлю радостную новость, — негромко произнесла Мо’ат и, бросив напоследок взгляд на супругу оло’эйктана и новорождённого, тихо вышла из палатки, оставив молодую чету наедине с их счастьем.       Склонившись над женой, Цу’тэй посмотрел на младенца в её руках, что жадно всасывал материнское молоко, прикрыв оба глаза, и лицо его, ещё недавно суровое и задумчивое, засветилось искренней — едва ли не мальчишеской — радостью. Широко улыбнувшись, так, что обнажились белые зубы, оло’эйктан медленно протянул руку к сыну, осторожно коснувшись двумя пальцами крохотной ладошки. Когда же эта самая ладошка схватила его указательный палец, несильно сжав его, из груди Цу’тэя вырвался короткий смешок.       Саэйла с умилённой улыбкой наблюдала за мужем, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться во весь голос от охватившего её безудержного счастья. Нежность и любовь наполняли супругу оло’эйктана, изливаясь невидимыми лучами тёплого и ласкового света. Охваченная ими, Саэйла потянулась к Цу’тэю, мазнув кончиком носа по его щеке. И он, отвлекшись от созерцания малыша, посмотрел на неё с теплотой и мягкостью.       — Как мы назовём его? — шёпотом спросила Саэйла, опустив нежный взгляд на сына, что, обхватив губами тёмно-синюю жемчужину соска, потягивал молоко, продолжая держать ладошкой палец Цу’тэя.       — Ва’ру… — смерив мальчика внимательным взглядом, произнёс Цу’тэй после непродолжительных раздумий, медленно покачав из стороны в сторону палец, за который ухватился малыш.       — Ва’ру, — с какой-то мечтательностью в голосе протянула Саэйла и, довольная тем, как звучит имя, согласно закивала.       Неожиданно пола’ палатки с тихим шорохом отошла в сторону, и внутрь робко заглянула Дэйа, изумлённо и растерянно уставившись на маленького братика, окольцованного руками матери. Пухлые губы девочки сложились в трубочку, а глаза, и без того большие, округлились, превратившись в два блюдечка. Но она не смела войти внутрь палатки, ожидая, когда родители сами подзовут её. И Цу’тэй, догадавшись об этом, протянул дочери свободную руку, жестом призывая её подойти.       И Дэйа, радостно улыбнувшись, вошла внутрь палатки и, едва ли не на цыпочках подбежав к отцу, прижалась к нему, прильнув щекой к его плечу. Поймав на себе нежный взгляд матери, девочка улыбнулась ещё шире и посмотрела растерянно и в то же время любопытно на маленького братика, желая разглядеть его.       — Я красивее, — неожиданно заявила Дэйа, вызвав на лицах родителей весёлые улыбки.       — Само собой, — весело усмехнувшись, произнёс Цу’тэй, погладив дочь по голове.       С теплотой посмотрев на жену, Цу’тэй медленно наклонился к ней и, мазнув носом по её щеке, подобно коту, оставил на виске нежный поцелуй, прошептав на ухо: «Я люблю тебя». И Саэйла, смущённо и радостно улыбнувшись (совсем как раньше, семь лет назад, когда она была ещё юной охотницей, влюблённой в своего учителя), потёрлась щекой о бугристую от шрама щеку мужа.       — А меня? — с озорной улыбкой спросила Дэйа шёпотом и, приблизив лицо вплотную к лицам родителей, вопросительно округлила, но теперь уже намеренно, глаза.       — И тебя, — по-доброму усмехнувшись, произнёс Цу’тэй, одарив дочь широкой улыбкой, получив в ответ от неё звонкий поцелуй в щёку.       Саэйла же при виде этой картины блаженно улыбнулась и, устало прикрыв глаза, опустила голову на грудь мужа, аккуратно и неспешно покачивая на руках младенца.