Разделяя скуку

      Антон тонул. Не в воде, а в густой, смоляной тьме, чьи ледяные щупальца впивались в кожу. Сквозь эту непроглядную массу прорывались лишь искаженные вопли патефона, скрежещущие на одной ноте, и удушающий коктейль запахов: пыль старых обоев, сырая плесень и сладковатая гниль, словно яблоко, забытое в шкафу навеки.       Вдруг, словно проблеск сквозь грозовую тучу, возникло воспоминание — яркое, теплое, неземное в этой кромешной мгле.       Старая кухня. Вечер. На столе — кружка с дымящимся чаем, тарелка с домашним печеньем. И мать. Та самая, редкий островок света в его детстве. Она сидела напротив, усталость легла тенями под глазами, но на губах играла мягкая, искренняя улыбка, озарявшая все лицо. Глаза — живые, глубокие, полные усталой нежности — смотрели на него с таким теплом, что в груди щемило. В их уголках лучились морщинки, рожденные добротой, а не годами. Ее голос, тихий и убаюкивающий, словно шелест страниц любимой сказки, наполнял кухню мелодией покоя. Антон ощущал защищенность, тепло чая, нежный аромат ванили и ее духов…       Резкий слом. Будто киноленту перервали.       Теплый свет кухни затух, позеленел, став ядовитым. Сладкий запах ванили начал смердеть гнилью. А мамина улыбка… не исчезла, а расползлась. Углы губ неестественно поползли вверх, обнажая слишком много десен и мелкие, чуть желтоватые зубы. Это был уже не знак тепла — леденящий, безумный оскал. И глаза… глубина, тепло, нежность испарились. Остались лишь плоские, мертвые стеклышки, лишенные души. Они не смотрели на Антона — пронзали насквозь, отражая в кривых зеркалах лишь осколки его собственного, нарастающего ужаса.       Безумие. Абсолютное, всепоглощающее.       Он рванул назад, хрип пытался вырваться из горла, но липкая тьма сковывала тело, а горло сдавил невидимый обруч. И тогда она засмеялась. Звук родился не в груди, а в бездонной пустоте — визгливый, рвущий барабанные перепонки металлический скрежет, смешанный с истеричным бульканьем. Он нарастал, бился о стены темноты, множился эхом, впиваясь в мозг тысячами раскаленных игл. Это был не смех — вопль ломающейся психики, финальный аккорд рушащегося рассудка.       Антон почувствовал, как ее волосы, тонкие и жесткие, словно ржавая проволока, полезли ему в рот, в нос, в уши, душа, увлекая в бездну ее безумного, стеклянного взгляда…

***

      Резкий, невыносимо яркий свет вонзился в веки тысячами игл, насильно вырвав Антона из кошмарной трясины.       Он жалобно прохрипел, не раскрывая глаз. Отголоски визгливого смеха еще гудели в ушах. Ощущение проволочных волос во рту было настолько реальным, что он сухо сглотнул. Сознание пробивалось сквозь вязкую муть реального, физического похмелья. Тело казалось налитым свинцом, в висках глухо стучало, а во рту царила выжженная, пепельная пустыня с привкусом железа. Каждый удар сердца отдавался в черепе тупым обухом, поднимая густую, маслянистую волну тошноты. Мир качался даже за сомкнутыми веками. Кошмар матери отступил, но оставил после себя липкий, неконтролируемый страх, наложившийся на похмельную агонию.       И сквозь этот адский коктейль ощущений пробивалось новое, давящее чувство: тяжелое, удушающее тепло.       Антон был закован в объятия Луны, граничащие с погребением. Ее тело, огромное и пышное, излучало внезапный, нестерпимый жар, придавив его теплой, сонной лавиной плоти. Каждый неторопливый вдох Луны заставлял вздыматься мягкие, упругие холмы ее груди, сплющенные под темной футболкой, вытесняя воздух и обволакивая жаром, проникавшим сквозь ткань. Ниже, на оголенном животе, Антон ощущал стальную плиту пресса, скрытую под бархатистой шкурой.       Ее морда, пышущая жаром и перегаром, впилась в его шею. Сладковато-пропитое дыхание обжигало кожу влажным паром. Струйка слюны стекала по ключице, оставляя липкий, пекущий след. Одна задняя лапа, мертвой петлей сдавила его ногу. Хвост, живой канат, обвил другую, намертво приковав к месту. Передняя лапа лежала на предплечье гирей, острые когти небрежно впивались в запястье — досадное напоминание о чудовищной силе, дремавшей в этом пьяном теле.       Контраст сводил с ума. Эта сокрушительная мощь, облаченная в соблазнительно округлые, женственные формы, пригвоздившие его к кровати, вызывала не только раздражение от плена, но и дикую, неуместную искру смущения… и щепотку постыдного возбуждения.       Мысль Антона оборвалась: ее пылающее дыхание на шее участилось. Минутное сладострастие сгорело дотла под удвоившимся жаром, от которого Антон промок насквозь. Теперь им владели притупленная ярость и гнетущая скованность: необходимость лежать неподвижно под этой глыбой, терпеть жар, сдерживать бессилие…       Антон притворился спящим, затаив дыхание, слушая ее ровное сопение, больше похожее на гудение и бешеную дробь собственного сердца.       Он попытался аккуратно сдвинуть бедро, надеясь выскользнуть из-под тяжелой лапы. Но мышцы Луны, даже во сне, мгновенно сжались стальными канатами, вдавив его обратно в матрас. Казалось, их тела срослись. Последующие попытки лишь разжигали негодование.       Тишину грубо разорвала пронзительная, наглая трель будильника. Именно этого Антон боялся больше всего — оглушительного вторжения в ее похмельный кошмар, который мог стать и его кошмаром наяву.       Тело Луны, секунду назад неподвижное, взорвалось. Ни рыка, не предупреждения — лишь сдавленный, хриплый вопль, вырвавшийся сквозь стиснутые клыки:       — СДОХНИ!       И — молниеносный взмах лапы. Не удар — кара небесная.       ТЯКС-БДЫЩ!       Лапа обрушилась на пластиковый корпус будильника с чудовищной силой.       ХЛЯСЬ!       Пластик не раскололся — он расплющился, взорвавшись облаком острых осколков и клубящейся электронной пылью. Деревянная тумбочка поддалась мгновенно, ее поверхность провалилась внутрь с громким хрустом ломающихся деревянных волокон. Взметнулись искры и десятки мелких деталей, винтиков, шестеренок, звонко забарабанивших по полу и стенам.       Антон ощутил эту мощь всем существом — вибрацию, прокатившуюся по костям, и оглушительную волну, вдавившую барабанные перепонки. Стальные мускулы под шерстью, прижатой к нему, напряглись в тугой, сокрушительный узел силы. Антон лишь стиснул зубы, оглушенный грохотом.       Затем, с тихим стоном, Луна, добитая похмельем и мгновенной вспышкой ярости, тяжело рухнула обратно. Морда снова впилась в шею.       Хриплый, пропитый до дна шепот проскрежетал прямо в ухо мужчины:       — Идиотская железяка… — тяжелый, болезненный вздох, а затем привычная грубость, обрушившаяся на Антона: — …И ты идиот, раз не можешь встать без пожарной тревоги. Но раз тревога миновала… — послышался протяжный, звериный зевок, и острия клыков прижались к тонкой коже его шеи холодным предупреждением. — …Давай спать…       Когда он инстинктивно попытался пошевелиться — молниеносный поворот морды. Острые кончики клыков Луны впечатались в шею Антона, чуть ниже уха. Не укус — четкое напоминание. Давление — не для боли, а для безусловного осознания границ, очерченных ее волей.       Антон замер. Дыхание сперлось в груди, но это была не столько боязнь, сколько паралич воли — ощущение заложника в ловушке из тепла, шерсти и абсолютного превосходства.       Но прежде чем Антон успел выдохнуть, случилось нечто сбивающее с толку. Сразу после метки клыков, кончик шершавого, обжигающе горячего языка Луны скользнул по только что затронутому месту. Быстро, рефлекторно, но в этом жесте была странная, звериная нежность. Этот влажный, инопланетный штрих оставил жгучую печать принадлежности и смутное понимание: он был пленником.       — Спи… — ее шипение было сонным, пропитым, но стальная проволока привычной угрозы туго натянулась в голосе. Челюсти чуть сжались на его коже для пущей убедительности. — …И не зацикливайся на кошмарах. Это мне мешает спать.       Ее дыхание выровнялось, став тяжелым и глубоким. Антон лежал, ощущая странную смесь подавленности и призрачного тепла там, где секунду назад впивались клыки и скользил язык.       Но время утекало, а вместе с ним, потерянность медленно уступала место тихому бунту против абсурда его положения. И тогда, движимый импульсом, глубже разума — его рука, зажатая между их телами, медленно высвободилась. Почти против воли, с замирающим сердцем, он поднял ладонь и осторожно, с немыслимым благоговением, положил ее на бок ее морды, чуть ниже уха. Пальцы утонули в густом меху — теплом, как солнце, и удивительно мягком у корней, но с легкой, почти колючей жесткостью на кончиках ости, как у степной травы. Это было первое, робкое поглаживание.       Сам Антон остолбенел от собственной дерзости.       «Что за безумие я творю? Она же разорвет меня!» — пронеслось в голове, а леденящим ужасом сдавило грудь.       Луна замерла. На миг ее дыхание прервалось, тело напряглось под его рукой, как натянутая тетива. Затем раздалось низкое, предупреждающее ворчание — звук, от которого по спине Антона пробежали мурашки. Она чуть приподняла тяжелые веки. Взгляд из-под полуопущенных ресниц был мутным от сна и похмелья, но в его глубине тлела острая, хищная искра:       — Ты балансируешь на лезвии бритвы, самонадеянный червяк… — прошипела она сквозь сон, но ворчание не нарастало, а постепенно растворилось, словно дым на ветру, оставив после себя лишь тяжелое, влажное дыхание.       К изумлению мужчины, Луна не отдернула морду. Не впилась клыками. Лишь тяжело, с похмельным страданием, вздохнула — и в этом вздохе звучало не столько обещание расправы, сколько усталая снисходительность, терпение к назойливой мухе. Ее тело, все еще придавливающее его к матрасу, казалось, потеряло долю своего каменного напряжения, став чуть менее неумолимым. Грозное ворчание окончательно сменилось ровным, глубоким дыханием сна.       Ошеломленный, едва веря в реальность происходящего, Антон продолжил поглаживать. Его пальцы скользили по сложной текстуре: шелковистый подшерсток у виска контрастировал с более грубой, чуть вьющейся остью на щеке, создавая приятную, легкую колючесть под подушечками пальцев.       Глухая тишина воцарилась в комнате, пропитанная запахом перегара и непостижимым, хрупким спокойствием. Луна для Антона оставалась существом иного порядка — грозным, опасным, отравленным алкоголем, — но в этом жесте, в ее неожиданном допущении его дерзости, в тепле и сложной фактуре ее шерсти под его рукой, ощущалась алхимия чего-то глубокого и необъяснимого. Антон гладил спящую антропоморфную волчицу, и это, вопреки всякой логике и страху, было до мурашек приятно.       Мужчина обессиленно откинул голову на подушку, смирившись, мысленно благодаря судьбу лишь за одно — что пока не хотел в туалет.       Тишину грубо разорвал протяжный скрежет сломанной дверной петли. Затем послышался тяжелый, спотыкающийся топот в прихожей. И тут же — сиплый голос, прозвеневший на всю квартиру:       — Антош! Сердце моё родное! Очухался? А я к тебе! С добрым утром!       Шарканье, громкая отрыжка. Это был Степаныч. Сосед по лестничной клетке и неиссякаемый источник похмельных проблем.       — Выручай, браток! Шекелей не хватает на сто грамм, чисто на опохмел. А дверь твоя… Видать, гостеприимности набралась с позапрошлой ночи! Ха-ха!       — Луна… — Антон шевельнул губами, стараясь не двигать головой. Голос был хриплым, но уже без прежней униженной мольбы — просто констатация. — Отпусти меня, пожалуйста. Там сосед. Мне срочно надо выйти.       Ответом было низкое рычание, вибрацией прокатившееся по ее груди. Лапа на запястье вмиг напряглась, когти глубже впились в кожу. Затем, с раздраженным, сонным фырканьем, она вытолкнула его мощным движением бедра из-под своей тяжести.       Антон съехал на пол, ударившись плечом о ковер рядом с крошечными обломками будильника и тумбочки. Он лежал, ощущая холод пола сквозь ткань и тупую боль, глядя на Луны, повернувшуюся ко всему миру и его проблемам спиной.       В дверном проеме спальни застыл Степаныч. Его одутловатое лицо, сиявшее натужной похмельной бодростью, вдруг окаменело. Пузо в застиранной, пропотевшей майке замерло. Глаза, мутные от перегара, расширились до предела, уставившись сначала на Антона, беспомощно распластанного на полу среди осколков, затем — на кровать. И тут его взгляд зацепился за детали, которые никак не складывались в картину лежащей на кровати «девушки».       Два огромных, неестественно белых уха, торчавших из беспорядочной прически и сейчас прижатых к морде. Сам этот всклокоченный снежный ком волос, слишком густой и белоснежный для человека. Живой, пушистый вентилятор хвоста, нервно бивший по простыням. И — нижняя лапа, свисавшая с края кровати: мощная, мускулистая, покрытая короткой белой шерстью и заканчивающаяся крупной, темной подушечкой, из которой выпирали солидные, острые когти.       Палец соседа замер в воздухе. Рот приоткрылся в немом «О-о-ох…», смешавшем привычную наглость с пьяным, абсолютным и нарастающим ужасом. Мысли спутались: «Девушка? Волк? Белый медведь в миниатюре?»       — Так это… Браток… — только и выдохнул он, потерянно озираясь на антропоморфный кошмар. Его «доброе утро» обернулось сюрреалистичным адом.       Антон, превозмогая боль и скованность, поднялся на локти. Пьяный ступор Степаныча трещал по швам, уступая место примитивному страху. Но главное — за спиной на кровати лежала бомба замедленного действия. Ее ровное дыхание сейчас было важнее всего. Ее нельзя было тревожить. Нельзя было позволить соседу заорать.       — Степаныч…       Антон поднялся на ноги, чувствуя, как дрожат колени. Он шагнул к соседу, не глядя на разрушения. Его движения были суетливо-торопливыми, как у человека, пытающегося убрать ребенка от края пропасти. Он схватил Степаныча за потный локоть и мягко, но неумолимо потянул его назад, в прихожую.       Сосед почти не сопротивлялся, его ноги подкашивались не только от похмелья, но и от увиденного. Глаза Степаныча были прикованы к спальне, к тому месту, где свисала когтистая лапа.       — Иди, иди… — зашипел Антон, стараясь говорить как можно тише, но с непререкаемой настойчивостью.       Степаныч попятился, ноги шаркали по полу, спотыкаясь о собственный страх. Он тупо смотрел то на Антона, то через его плечо в сторону спальни. Наглость испарилась, оставив пьяное недоумение и животный страх.       — Да что ж это… — захрипел он, голос сорвался на тихий визг.       Антон взметнул палец к губам: «ТИШЕ!» Глаза Антона полыхали не угрозой, а отчаянной мольбой.       — Степан… — Антон кашлянул, спина леденяще холодела под невидимым, но ощутимым грузом внимания с кровати. — Вали! Сейчас же! Потом все объясню!       — Да это… это ж зверюга какая-то?!       Степаныч отшатнулся, наткнувшись на косяк. Лицо его под красно-сизым отливом побелело, как саван. Жировые складки на щеках заплясали мелкой дрожью. Примитивный страх взорвал алкогольную броню. Он видел когти-кинжалы. Видел спящую бурю в каждой линии тела.       — Антон… Это пиздец, кажись у меня крыша поехала…       Антон не стал ждать продолжения. Он впился плечом в потный бок Степаныча и толкнул изо всех остатков сил — не со злобой, а с усталой необходимостью.       Сосед забултыхался через прихожую к двери-инвалиду, едва державшейся на одной искривленной петле.       На лестничной клетке Степаныч не вышел — он выкатился. Споткнувшись о порог, он тяжело грохнулся на холодный бетонный пол. «У-ух!» — вырвалось у него больше от потрясения. Он сидел, остекленевшими глазами уставившись на Антона, стоявшего в проеме. Воздух со свистом рвался из пересохшего горла Антона, каждое движение отдавалось тупым эхом в плече и запястье.       «Какое… адское… утро…» — пронеслось в голове Антона, сливаясь с гулом в висках.       Степаныч, потирая ушибленный копчик, медленно поднял трясущиеся руки. Посмотрел на грязные, дрожащие ладони. В мутных глазах мелькнуло что-то новое — осколок стыда, отчаяния, гадливое осознание дна. «Может… Бросить пить?» — едва теплилась пьяная искорка мысли, тут же задавленная знакомым рефреном:       «Надо опохмелиться… Срочно…»       С глухим стоном сосед поднялся, пошатываясь, и поплелся к себе в квартиру.       БАМ-БУМ!       Не дверь захлопнулась — она окончательно сдалась. Последняя петля с жалким скрежетом оторвалась, и тяжелое полотно рухнуло на пол прихожей, подняв серое облако пыли. Тишина была окончательно добита.       Антон закрыл глаза на мгновение, чувствуя, как дрожат веки от неподъемной усталости. Ад все продолжался.       Сгорбившись, он медленно, с глухим ворчанием, поднял тяжелое дверное полотно. Деревянный покров был безнадежен — петли вырваны, замок разбит. Он просто прислонил его к стене, как щит после проигранной битвы.       «Починю… Потом…» — мысленно пообещал он пустому коридору, зная, что это клятва отчаяния. Сил не было ни на что.       Медленно, словно против вязкого течения, Антон поплелся в сторону кухни. Ноги едва слушались, спина ныла. Единственная ясная мысль пробивалась сквозь похмельный туман и остатки адреналина:       — Кофе… — прохрипел он в пустоту коридора, иссохшим и плоским голосом. — Надо кофе. Желательно лошадиной дозы.       Липкий холод пола сменился деревянным теплом стула. Антон сидел, обмякший, сгорбившись над столом, пустым взглядом уставившись в стену.       Рука механически помешивала ложечкой густую, черную как ночь, жижу в кружке. Парок, едва пробиваясь сквозь похмельную вату в голове, слабо пахнул горечью и иллюзией бодрости. Нервы ныли на пределе. Под кожей пульсировала странная, чужая энергия — плотная, горячая, похожая на тлеющую злобу, словно внутри клокотал выжженный вулкан, готовый извергнуть проклятия на весь мир. На Луну, разбитую тумбочку и проклятого Степаныча… Но даже злость требовала сил, которых у мужчины не было.       Он попытался спокойно вздохнуть — горло скрипело. Взгляд устало скользнул к окну, приоткрытому на микро-проветривание. Сквозь щель пробивался легкий ветерок. На подоконнике умостилась крошечная синичка. Пушистый шарик жизни, невесомый и яркий. Она чистила клювик, ее черные бусины-глазки смотрели с нелепой, неземной безмятежностью. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, Антон почувствовал, как уголки его губ дрогнули. Мимолетная, неловкая и теплая улыбка расцвела на его лице.       Где-то на кухне мерно капал кран — монотонный, убаюкивающий звук.       «Хуже не будет…» — пронеслось обманчиво-тихой мыслью, утонувшей в тепле кружки и ритме капель. Может все не так уж и плохо?       «Может…»       Мысль замерла на полуслове. Тишину кухни рассек скрип — не громкий, но отчетливый. Это была входная дверь. Вернее, то, что от нее осталось — прислоненный к стене щит древесины. Кто-то грубо сдвинул его, позволив тяжелому полотну проскрестись по полу.       Антон медленно, с трудом, оторвал взгляд от синички. Адреналин рванул по жилам ледяной иглой.       «Степаныч? Вернулся?»       Но шаги были иными. Не шаркающие, не пьяная поступь. Тяжелые. Уверенные. Поразительно бесшумные для такой массы, лишь легкий, леденящий душу скрежет когтей по линолеуму, отбивающий такт неторопливому движению.       Через открытый проем кухни, в полумраке коридора, промелькнула тень. Огромная, безжалостно поглотившая полоску света из прихожей.       Антон в который раз за утро замер. Пальцы впились в теплый бок кружки, суставы выступили белыми буграми. Деталей гостя не разглядеть — лишь масштаб, подавляющий сознание: широта плеч, острые, зловещие очертания силуэта. Антон его узанл, это был Хуго.       Существо прошло мимо кухни, даже не скосив морды в его сторону. Будто Антон был пылинкой, недостойной внимания. Оно двигалось с целеустремленностью прибоя — прямо в спальню, к Луне.       Внезапно, как удар током, Антона пронзила мысль о Луне. Мысль о девушке, прожгла ледяной панцирь его собственного ужаса раскаленным прутом. Не раздумывая, на чистом инстинкте и отчаянии, он взревел, швыряя свой страх в лицо тишине:       — Луна!       Крик вырвался из горла хриплой глоткой огня, неестественно громким, вспоровшим гнетущую тишь кухни. Он взметнулся со стула, инстинктивно рванув телом к проему, к спальне.       Но свинцовые ноги вросли в линолеум. Чистый, звериный ужас перед монстром, сидящим в шаге, сковал мускулы железными обручьями. Он застыл в нелепой, надломленной позе — полупривстав, полуприпав к столу, пальцы впились в край до белизны костяшек, а в глазах плясали искры паники и горькой, тщетной ярости.       Из его сжатого горла, из самой глубины охваченного ужасом существа, вырвался не крик, а вопль. Хриплый, сорванный, но оглушительно громкий в гнетущей тишине, он ударил в стены кухни, как молот:       — Эй! Ублюдок!.. Сюда!       Это был не просто окрик — это был вызов, брошенный из самой бездны отчаяния. Последний клокочущий выдох человека, у которого не осталось ничего, кроме этого гортанного рева, чтобы хоть что-то защитить. Он кричал, зная, что пути отступления перекрыты, зная, что ноги не понесут, зная, что этот крик — его смертный приговор. Но он крикнул — громко, яростно, с леденящей душу беспомощностью и безумной, обреченной смелостью, впиваясь взглядом в спину уходящего кошмара.       И тогда — шаги. Тяжелые, уверенные, зловеще ускоряющиеся, нарастающие гулким эхом в пустом коридоре из глубины квартиры.       «Идет! Откликнулся! Отвлекся!» — прошило сознание Антона лихорадочной молнией.       Но тут же — ледяной щелчок в мозгу: тварь возвращается. Сюда. К нему. Теперь он — приманка, цель, жертва, выставленная нарочно. Осознание обожгло холодом, но следом, словно откат волны после шторма, хлынуло горькое облегчение.       «Ну и что?» — пронеслось в захлебывающемся сознании, пока он, как подкошенный, осел обратно на стул. Пусть. Так тому и быть. Этот крик… Это был единственный шип, который он смог вонзить в броню чудовища. Единственное, что он мог. Он рискнул — не думая, из глубин какой-то неистребимой человечности, сквозь панический страх. И теперь… Пусть будет, что будет. Странное спокойствие, рожденное из коктейля леденящего ужаса, чудовищной усталости, свинцовой тяжести похмелья и этого нелепого порыва, накрыло его тяжелой волной.       Тень снова поглотила проем. И замерла.       На этот раз фигура медленно развернулась к кухне. Встала в дверях, непроницаемым барьером для света, и уставилась прямо на мужчину.       Мир Антона не рухнул. Он застыл, превратившись в глыбу льда посреди кромешного кошмара.       Леденящий оскал и бездонное золото глаз материализовались в проеме его кухни. Перед ним стоял Хуго. Знакомый смрад тления, та же первобытная жестокость в изгибе полуоткрытой пасти, то же прожигающее насквозь ощущение абсолютного, бесчеловечного зла. Но теперь воплощенное не в призраке, а в плотской, дышащей, чудовищно изуродованной реальности.       Антон почувствовал, как сознание соскальзывает в черную бездну. Кровь яростно ударила в виски, чтобы мгновенно отхлынуть, оставив липкую, леденящую пустоту.       Хуго слегка склонил массивную морду. Его хищный, всевидящий взгляд скользнул по Антону, задержался на дрожащей кружке, ощупал стол, словно оценивая скудность ресурсов в этой человеческой норке.       Оскал едва заметно дрогнул, обнажая еще больше желтоватых клыков. Казалось, чудовище взвешивало что-то. Или банально упивалось его ужасом.       И тогда Хуго сделал шаг вперед. Не рывком, не угрозой, а с той же нечеловеческой, звериной грацией. Он вошел на кухню. Пол под ним едва слышно ахнул. Гнилостный запах стал гуще, осязаемее, смешавшись с ароматом кофе в гнетущий коктейль.       Медленно, с невозмутимостью хозяина, Хуго опустил свою огромную тушу на стул напротив Антона. Дерево жалобно скрипнуло под неимоверной тяжестью. Он устроился, положил лапы с когтями, похожими на обломки кинжалов, на стол. И уставился на Антона снова. В упор.       И вот тогда, в этой невыносимой близости, сквозь леденящий ужас и предсмертное оцепенение, Антон уловил нечто невообразимое в этих золотых, бездушных глазах. Не злоба, не голод, не привычная хищная насмешка. В глубине этих мертвых омутов, на миг, как отражение в черной воде, мелькнуло… Удивление. Искреннее, почти человеческое недоумение. Будто монстр, глядя на эту дрожащую, едва живую букашку перед собой, внезапно осознал что-то необъяснимое, что-то, что не вписывалось в его картину мира. Это было страшнее любой ярости.       Но то, что спросил монстр, окончательно выбило землю из-под ног мужчины. Голос был низким, хриплым, но интонация была вопрошающей. Изумленной:       — Мужик… Ты что, трахнул Луну?..       Вопрос повис в воздухе, оглушительный в своей абсурдной откровенности. Ужас, холод и пустота, только что сковавшие Антона, внезапно разбились вдребезги. На смену им хлынуло что-то новое, ошеломляющее и абсолютно невыносимое. Это был край. Абсолютный, окончательный предел всего, что могло случиться с человеком за одно утро. В мозгу, уже перегруженном кошмарами, похмельем, разрухой и встречей с живым воплощением первобытного зла, эта фраза не просто не укладывалась — она взорвала все оставшиеся нейронные связи. Возникло ощущение полного, тотального отрыва от реальности. Комната, запах кофе, смрад Хуго, даже собственное тело — все это внезапно утратило всякий смысл и связь с ним. Антон сидел напротив монстра из самых темных глубин его подсознания, а тот спрашивал его… Об этом? Это было настолько нелепо, настолько запредельно сюрреалистично, что даже страх утратил смысл.       Но утро только начиналось…