two dark souls

      Когда Уэнсдей впервые приходит в Уиллоу Хилл, охранники принимают её за очередную больную фанатку. Это прискорбно и равно личному оскорблению.       Идя по коридорам, она корит себя за это тягучее и тошнотворно-сладкое предвкушение внутри, за интерес к его горю, за чертово сожаление и ответственность, что физически ощущает на своих плечах, ведь ей, видимо, придется сказать это самой.       Он поднимает голову лишь на звук ее каблуков. На губах медленно расползается ядовитая ухмылка, и она подмечает запекшуюся кровь в уголках.       Их разделяет решетка и, как Уэнсдей предполагает, бронированное стекло, но она все равно замечает, насколько сильно отросли его кудри, как ослабли завитки.       [Кончики пальцев покалывают от желания их поправить.]       В искусственном полумраке в его глазах горят самодовольные искорки, а глубокие тени под ними делают взгляд более хищным.       Он знал, что она придет, ждал и оказался прав. Это так банально, но она и правда не смогла удержаться. Методично заполнила все необходимые бланки, перепроверяя по нескольку раз, скрупулезно выводила всё ровным почерком и выжидала подходящего момента.       Хоть и отвлекала себя от мыслей о нем все каникулы: изучала гримуар Гуди, расследовала убийства, но все равно так или иначе возвращалась к нему. Что ж, зато теперь была ясность, что это помешательство взаимно. От этого чуточку поспокойней.       Но сейчас Уэнсдей смотрит на него и понимает, что действительно больна, и ей это не нравится. Она, хоть и с подбитой гордостью, но признает тот факт, что любезно разрешила монстру за решеткой пустить ей по венам свой яд. Пила его вместе с кофе, принимала через фальшивую заботу и комплименты, закрывая глаза на логичные доводы, факты, и считала врагами всех, кроме него. Бежала к нему при первой возможности, хотя могла справиться сама.       Она проигнорировала первые симптомы и позволила появиться побочным эффектам, но, как заядлая любительница ядов [из-за вариативности и разнообразия их действия], уверена, что нашла антидот, прежде чем он заразил мозг и подобрался по капиллярам к её черному сердцу.       Они пытаются задеть друг друга посильнее, и это не похоже на выточенную, холодную и продуманную шахматную партию, - это безрассудное метание заточенных кинжалов, нацеленных прямо в самые больные точки, и Уэнсдей противно от того, что он знает, что они у неё есть.       Она не умеет преподносить плохие новости - всё говорит в лоб и еле сдерживается, чтобы не рвануть вперед, когда видит, как его взгляд меняется после новости о кончине отца. Маска на секунду срывается, Тайлер становится похож на потерянного ребенка, что до последнего надеется, что над ним просто слишком жестоко пошутили. Перестарались и сейчас рассмеются, погладят по голове, сказав, что все хорошо.       Уэнсдей выходит из камеры победителем. Его крик, почти животный рев, - приятнее любой мелодии Баха. Она ставит на этом точку, наконец закрывая чертов гештальт, а то, что всю встречу в ее черных как ночь глазах, словно звезды, блестели слезы, - лишь незначительный побочный эффект, такой же, как тогда в участке, который она, так уж и быть, запишет на счет Тайлера, но на этом все.       Она сказала, что занимает в его мыслях и так достаточно места, и решает, что лучшая месть - изгнать его из своих.       Больше она не придет.       Больше не придется.       Больше не захочется.       И пусть, стоя на том посмешище, что язык не поворачивался назвать благородным словом - похороны, Уэнсдей невольно думает, что это несправедливо, что Тайлера здесь нет.       Пусть задерживается на его фотографии дольше, чем стоило.       Пусть его имя слишком часто слетает с губ.       Пусть, снова оказавшись в коридорах Уиллоу Хилл, она поглядывает в сторону его убежища.       Пусть. Пусть. Пусть. Пусть.       Это не считается. Она пытается спасти Энид, раскрыть дело и освободить дядю.       Пусть она не движется с места, когда монстр несется к ней с жаждой мести в глазах.       Пусть они оба застывают. Уэнсдей даже не думает о том, чтобы бежать. Смотрит на Хайда так же, как тогда в склепе, в кофейне, и в его взгляде ей мерещится что-то ответное, похожее, и она тут же злится на себя.       Пусть в голове, как заевшая пластинка, крутятся его клишированные фразы про две черные души и любовь к монстру. Они перебивают все: и общий гул, и даже шум сирен.       И, вылетая в окно, Уэнсдей, конечно, не видит в них истину.