Каждый камень хранит воспоминания

Нельзя сказать, что это было неожиданным решением совета, и всё же, когда Эрвин получил на руки распоряжение оставить замок и перебраться в городской военный штаб Троста — что-то внутри дрогнуло. Заканчивалась очередная фаза его жизни. Что-то закончится, что-то станет другим… Кроме его чёртовых целей и планов. Они не изменятся, как бы там ни было. Возвращаясь в штаб сквозь леса, командор придержал коня — быть может, он в последний раз имел удовольствие насладиться этой прогулкой — и отдался ощущениям, слушая, как мягко ступают копыта по пыльной дороге, как щебечут птицы в ветвях и стрекочут насекомые в зарослях придорожной травы. Спустившись на полпути, отщипнул с лезущих на дорогу ветвей ежевики несколько ягод — в Тросте таких не будет. В Тросте многого не будет. Но военный совет принял верное решение, и на сей раз Эрвин не пытался их переспорить, принимая правоту. Спорить попытался Леви, едва узнав об этом из привезённых документов. Когда Эрвин вернулся, его лучший воин уже сидел в командорском кабинете и ждал вердикта, а едва прочтя — увернулся, не позволив прикоснуться, отступил, мрачный и недовольный. — Ты мог отболтаться, — словно не веря, произнёс он. — Мог, — признал Эрвин. — Но они правы. После падения Марии каждая монета на счету, а проживание в замке требует куда больше средств, чем в штабе укрепрайона. Скажем, здесь у нас своя котельная для нагрева воды, на которую постоянно уходят дрова, а там — городская, централизованная, что гораздо экономнее. Здесь даже нет системы отопления. Только камины, и далеко не в каждой комнате. А штаб Троста строили целенаправленно, там трубы проложены во всех стенах жилых помещений. К тому же от того штаба два шага до внешних ворот, и путь за стену будет куда быстрее и короче… — Мне это не интересно, — перебил Леви; голос скрипнул, как металлический. — Здесь всё всех устраивало. И, отвернувшись, удалился. — Леви! — полувластно, полупросяще позвал Эрвин. Они не виделись два дня, и он рассчитывал на иную встречу. Думал, что придавит это сухое, маленькое, безмерно сильное тело к стене так, как Леви любит, так, как ему нравится. Прижмёт, подхватит под узкую задницу, и Леви запрыгнет на его талию, обхватив её крепкими бёдрами, заставив на миг пошатнуться под тяжестью. Потянется навстречу, раскрывая тонкие, бледные губы, и в их прикосновении Эрвин прочтёт и искреннее «я скучал», и трогательное «ты мне нужен». Но Леви просто ушёл. — Леви! Дверь захлопнулась за спиной капитана, и Эрвин сжал кулаки от бессилия. Он сам себя так поставил. Сам дал понять, что они равны. И Леви, хоть и доверял ему, хоть и слушался в конечном счёте — позволял себе оспорить любое решение Эрвина, усомниться в любом его распоряжении. Эрвин пояснял — и Леви соглашался. Не раньше. Леви доверял, но всегда хотел знать, что ему доверяют в ответ. Возможно, это было нарушением субординации, но даже Закклай уже давно не удивлялся, привыкнув, что их отношения — какого-то иного, особого толка. Прочие городские чинуши считали, что такова особенность дикой шавки из Подземного города — гавкать на всех подряд, но пока Эрвин держал в руках поводок — они были спокойны. Эрвин не спешил разубеждать их, что его поводок — двусторонний, и что он сам вложил другой конец в изящные пальцы подземного гостя. И Леви только что дёрнул за этот поводок, злобно и непокорно, показывая, что ему не нравится решение, с которым вернулся его командир. Он имел на это право, потому как не был марионеткой на ниточках, обязанной кивать на каждое слово «хозяина» — нет, он был таким же человеком, и Эрвин уважал его мнение, ставя наравне со своим собственным. И всё же, когда их мнения расходились, внутри зарождался жгучий комок из недоумения вперемешку с лёгкой обидой и с болезненным состраданием. Иногда Эрвину хотелось сделать всё так, как хотел Леви. Подстроить целый мир для него, чтобы он был доволен, чтобы был счастлив. Чтобы чаще улыбался. Но Эрвин был бессилен — пока ещё — и не мог вывести людей из подземелий под солнце. Не мог обеспечить всех голодающих. Не мог разделить меж бедными несметные богатства столичных вельмож. Он мог лишь вести людей на битву с чудовищами, захватившими их земли, и надеяться, что однажды они вернут утраченную стену. И — что самое удивительное — Леви этого всегда хватало. Он никогда не просил о большем, хоть и ворчал порой на несправедливость мира. И всё равно приходил ночью украдкой, забирался на узкую койку, прижимался, обнимал поперёк туловища — и казалось, ему ничего иного и не нужно. Только чистые наволочки и Эрвин рядом, к которому можно прижаться и заснуть, раскрываясь и всецело доверяя. До того, как они сошлись, Леви спал в одежде. Всегда готовый к бою, чуткий, просыпающийся от любого шороха. Он уходил из казарм, забивался в угол в тёмной столовой, архиве или на складском чердаке и засыпал сидя, с ножом под форменной курткой, готовый оттяпнуть пальцы любому, кто сунется. Он считал врагами всех и каждого. И постепенно прикипел к главному из своих врагов. Эрвин пытался сдружиться с ним, сходился в ритме приливных волн, то отступая, то вновь сближаясь. Заговаривал с ним, когда все прочие не решались, прикрывал перед Шадисом, давал советы. Его цель найти истину для человечества тогда сбилась, и всё, чего он желал — приручить этого дикаря и колоссальную силу, сокрытую в маленьком, обманчиво хрупком теле. Подчинить, повернуть в русло, в котором она принесёт пользу людям. Но это был Леви. Сразу Эрвин этого не понял, а потом стало слишком поздно. Не только он приручал Леви, но и Леви приручал его — столь же терпеливо, день за днём, шаг за шагом. Возможно, изначально он просто желал узнать человека, за которым идёт, но в итоге оба оказались так плотно опутаны одной нитью, что разорвать её стало невозможно — оставалось лишь смириться и безвозвратно отдаться друг другу до последнего вздоха. Мир был не только жестоким, но и странным. Эрвин принимал это почти с благодарностью — в лице Леви жизнь подарила ему больше, чем он когда-либо мог надеяться. Но Леви обиделся. Весь день умудрялся скрываться, а с обеда, где Эрвин озвучил новость о переезде, ускользнул до срока, и поймать его не оказалось возможным. На совещание, куда Эрвин созвал весь офицерский состав, Леви явился как бы нехотя, и пока Эрвин раздавал распоряжения — простоял у двери, хмурый и ссутуленный, словно его всё происходящее вообще не касалось. Эрвин поручил ему проследить за погрузкой самого ценного — архива, полного книг и отчётов, столетней истории человечества и сведений о каждой вылазке. На Майка возложил ответственность за перевоз арсенала, на Ханджи — за лаборатории, на Несса — за переправку лошадей. В городском штабе были крошечные конюшни, не способные вместить несколько сотен жеребцов и кобыл Разведотряда, потому почти весь табун велено было переселить в общие городские конюшни Троста, находящиеся за внутренней стеной укрепрайона. Одни офицеры отвечали за сбор рядовых в казармах, другие — за запасы продуктов, третьи — за сколачивание ящиков и подготовку телег для переезда, которому предстояло занять не меньше недели. — Начните сегодня, — приказал Эрвин подчинённым. — Распределите отряды, очертите фронт работ. Мы не спешим, но и растягивать нежелательно. Леви покинул кабинет первым. Но теперь Эрвин знал, где его искать. Спустя полчаса, оформив скопившиеся за время отсутствия документы, он поднялся в архив, горя желанием обсудить всё как следует. Леви уже собрал меж стеллажами человек двадцать и отдавал им распоряжения, звуча более сердито, чем обычно. — Айвер, ящик подпиши! Да, названия папок и даты. Франке, ты где мозги отшиб? Не клади отчёты о поставках к отчётам о вылазках. Вестер, а тебя какой дыркой рожали?! Ещё раз кинешь книгу — останешься без ужина! — Леви, — позвал Эрвин, остановившись в дверях. Ребят надо было спасать; капитан вымещал руганью недовольство не их несобранностью, а исключительно командорским решением. — Чего? — рявкнул Леви, обернувшись. Он стоял на лестнице у стеллажа, держа под мышкой две папки. — Надо кое-что обсудить, — деликатно ответил Эрвин, уловив облегчённые вздохи ребят. «Обсуждайте подольше», — читалось в глазах парней и девушек, бережно раскладывавших книги по ящикам. Леви цыкнул, поколебался, отчаянно желая ослушаться. Но всё же сдался, уступил и, спрыгнув с трёх ступенек, сунул папки в руки одного из подчинённых. — Чего тебе? — буркнул он, подходя к двери и недовольно смотря куда-то в сторону. — Отойдём на минутку, — попросил Эрвин, кладя руку ему на лопатку и направляя в коридор. Леви брезгливо дёрнул плечом, и Эрвин убрал ладонь. Кажется, всё было серьёзнее, чем он думал. В коридоре они отошли к дальнему окну, остановились у распахнутой рамы. В ясной вышине кружили вольные стрижи, а внизу мельтешили солдаты, бегая между складом и арсеналом, готовясь к переезду. Леви поджал губы, в тусклом взгляде на миг блеснула беззащитная горечь. — Всё в порядке, — сказал Эрвин, желая прикоснуться к его руке, но не решаясь. — Леви, не сердись. Я не думал, что… — Я заметил, что ты не думал, — отчеканил Леви. Помолчал, не встретив возражений, и поднял опустевшие глаза. — Эрвин. Каждый раз, как я переезжаю, в моей жизни происходит какое-то дерьмо. Первый переезд был после смерти матери. Второй — сюда — привёл к смерти Фарлана и Изабель. Я знаю, что это никак не связано, знаю, что это глупо — но… Эрвин молчал, позволяя ему выговориться — Леви редко высказывал то, что у него на душе, и, решившись на это сегодня, невольно вызвал в ответ глубокое сочувствие. — Но я ненавижу переезжать, — хрипло продолжил Леви. — Я каждый раз думаю, что меня ничто не связывает с местом, которое покидаю. Каждый раз думаю, что где-то там будет лучше, чем в этой грязной дыре. И… Чёрт… — И ты всё ещё скучаешь по домику, где жил с мамой, даже если это была грязная дыра, — вполголоса произнёс Эрвин, истолковав его молчание. Леви снова отвёл глаза — видимо, предположение угодило в точку. — И по дядькиному дому, — тихо ответил он. — Ты… даже не дал тогда собрать вещи. Я иногда думаю, увижу ли когда-нибудь ещё эту халупу. Знаешь, по меркам подземки дом был роскошным. С водопроводом, всё такое… Наверняка его заняли, как только я свалил. Интересно, во что превратились подземные улицы за эти годы? Эрвин вздохнул, шагнул к нему, желая обнять, но наткнулся на выставленную ладонь. — Не здесь, — шикнул Леви и, ухватив его за рукав, потащил за собой. Лестница была пуста и безлюдна — архив находился на верхних этажах башни — и Леви вытянул Эрвина на крышу. Отпустил рукав, подошёл к высокому парапету, легко запрыгнул на него и уселся, свесив ноги вниз. Эрвин приблизился, решив молчать, пока Леви не продолжит говорить. То, что тот больше не отталкивал, что открылся, уже было огромным достижением. — Смотри, — сказал Леви, указывая пальцем. — Вон там — дерево, на котором я так любил раньше сидеть, и только ты, засранец, знал, что я прячусь в его ветвях от всего грёбаного мира. Вон там — роща с тренировочными манекенами. Помнишь, мы оба встретились там на рассвете? Я тебя тогда ненавидел, но убить не мог — думал, документы у тебя в кабинете. И уйти не хотел — это было бы отступлением, слабостью. — И мы тренировались там на пару в первых лучах солнца. — Эрвин подошёл к нему, встал рядом. — Лес поутру был розовым, рыжим, золотым... — А ты — таким охренительно красивым… — Леви стиснул кулаки, словно пытаясь удержать воспоминания между пальцами. И снова замолчал. — Ты прав, — Эрвин коснулся его тонкой поясницы, обтянутой ремнями, сквозь плотную ткань рубашки. — Это не просто старый штаб в лесу, это — наша история. Вон там, за деревьями — поля, в которые мы столько раз убегали ночью, подальше от посторонних глаз. На той крыше чуть ниже мы на прошлой неделе устроили пикник под звёздами. А там, за складом — огород, который я распорядился разбить этой весной, и ты всё лето проверял, созрела ли морковка, выдёргивая её из земли… — Но с самой зрелой мы неплохо поигрались, да? — спросил Леви, и Эрвин почувствовал, как вспыхнули щёки от развратных воспоминаний. Тихо вздохнув, он позволил руке пробраться чуть дальше, скользнуть на бок Леви, ощутив, как дрогнули от невольной щекотки мышцы под одеждой. — Да, — заключил Леви, опустив голову. Чёлка, повиснув, занавесила его лицо. — Это всё — наша история, Эрвин. Из вон того окна я чуть не выпал, намывая стёкла, и ты поймал меня за ремень на жопе. А как-то ночью мы прокрались на кухню, до рассвета пили чай и болтали. Я вырезал крылья свободы на столешнице, и ты почему-то не возражал. И помнишь, как нас едва не застукали на чердаке конюшен, и мы прятались в ворохе сена. Ты потом весь день ходил с сухой травинкой на башке, а я никак не мог утянуть тебя на минутку за угол, чтобы снять её. — Зато вечером утянул в подсобку, — напомнил Эрвин. — И я удивлён, что та соломинка не вспыхнула от твоего жара. — Тц, — Леви хмыкнул и вздохнул. — Тут каждый камень хранит воспоминания, Эрвин. Хорошие воспоминания. У меня их мало. Мне не хочется их оставлять. Мне страшно представить, что мы больше никогда не ускачем ночью к ручью, что я никогда больше не залезу на яблоню за штабом, никогда не кину в тебя с неё плодом, и ты не улыбнёшься, поймав его, потому что он будет самый сочный, самый спелый… Умолкнув, он отвернулся. Эрвин уткнулся лбом ему в спину — парапет был высоким, и Леви сидел выше него. — Я понимаю, — тихо произнёс он. — Я сам не хочу уезжать, Леви. Это место не только для тебя стало домом — я живу здесь с пятнадцати лет. Но есть вещи, с которыми нужно мириться, потому что так будет правильно. Есть вещи, которые не зависят от нас, и мы обязаны под них подстраиваться, потому что не можем быть такими эгоистами. Не можем думать лишь о себе и своих чувствах, потому что они стоят куда меньше, чем чьи-то жизни. Мы — военные, и посвятили сердца битве за свободу человечества. Мы не должны воротить нос от разумных доводов совета лишь из-за собственной лиричности. — Разумных? — Леви поморщился. — Эрвин, мы будем делить штаб с лентяями из гарнизона. Они будут вякать, что мы их притесняем. Станут высмеивать наших, и пока я надрессирую этих уродов — они порядком попортят нашу репутацию. А ещё там наверняка будет не до ночных прогулок по коридорам. Тут все свои, Эрвин. Даже Майк нас прикрывает. Когда мы забылись и задержались в душевых, он караулил у двери и спроваживал солдатню. А там, в городском штабе, где все чужие… Не знаю, удастся ли нам находить хоть минуту друг для друга. И уж точно мы не сможем вот так стоять на крыше. Там вечно караульные, а вокруг — окна домов, откуда нас смогут увидеть. Эрвин, оторвавшись от него, отступил на шаг, и Леви, словно нуждаясь в новом прикосновении, развернулся на выступе парапета, спрыгнул на крышу, шагнул ближе. Подступив, ухватил Эрвина за нагрудный ремень и подтащил к себе; Эрвин покорно повиновался, раскрывая объятья, и Леви обвил его руками, запустив тонкие кисти под куртку и почти отчаянно впившись пальцами в спину. — Ты не потеряешь меня, — поклялся Эрвин, расшифровав эти прикосновения, и зарылся пальцами в тёмные волосы на затылке. — Я с тобой, Леви. Неужели ты думаешь, что присоседившись к полиции, мы не сможем найти возможности провести время вместе? Ты меня оскорбляешь таким предположением. Леви вскинул голову; на бледных губах проснулась лёгкая, но озорная улыбка. — Воспримешь это как вызов? — спросил он. — Восприму это как вызов, — подтвердил Эрвин. — Потому что между нами ничего не изменится. Ты не хочешь переезда, потому что боишься перемен; каждый раз прежде, меняя место жительства, ты менял одну жизнь на другую совсем один. Но на этот раз я с тобой, Леви. Да, из столичного штаба сложнее сбежать в поля, нет сеновала и на крыше стоят дежурные. Да, там нельзя пить чай на кухне всю ночь, нет яблоневых деревьев под окнами и малинника в роще неподалёку. Но мы переедем туда вместе. И решим эти вопросы вместе. — Засранец, — посопев, сказал Леви, явно имея в виду, что Эрвин снова его переубедил. — Мм, — согласился Эрвин, даже не думая возражать. — И ещё… Раз уж ты боишься, что больше никогда не сделаешь здесь столько приятных вещей — как насчёт на этой неделе закрыть гештальт: ускакать ночью к реке, перекусить на крыше, встретить рассвет на любом из деревьев… — И повторить с морковкой. Эрвин почувствовал, как призрачный жар постыдного вожделения вспыхнул внизу живота. Обнял Леви крепче и ткнулся носом во взъерошенные ветром вороные пряди. — И повторить с морковкой, — с улыбкой согласился он.