Мапанагори

      Вид серой, бугристой равнины навевал чуждые космическому скитальцу мысли. В них дома слитые воедино коридорами улиц, огибали барханы серого, закаменевшего во мху песка и исчезали за бледно-голубой полосой горизонта, где из нагромождений зданий к небу тянулась величественная ратуша, чья тень доставала до берегов иссохшего Нила.       Диск света, мерцающий одной из тысяч звёзд на моём родном небе, тонул в море извилистых гор. Древний город лежал осколками камней у ног.       …       Я пишу это, надеясь забыться,. надеясь внушить себе, что всё это было лишь историей, написанной иллигаветором, возомнившем себя творцом и сотворившим ужасный текст, нацеленный исключительно на касту идиотов-нунатов, которые воспримут это как нечто, что могло бы реально произойти… Уже полтора столетия я не могу уснуть. Меня терзают воспоминания. Я довольствуюсь жалким подобием сна.       Сто шестьдесят лет назад мы обнаружили человечество. Точнее, его следы, зашифрованные в коротком сигнале, достигшем границ наших систем. Два года спустя выяснилось, что человечества исчезло полторы тысячи лет назад. И по какой-то причине наши Хэнуэм и остальные достопочтенные -Тегна до сих пор пытаются выяснить «почему?». Они не слушают. Они называют безумцем того, кто говорит, что ответ погубит всех. Они готовы заткнуть любого, лишь бы добраться до злосчастного ответа… Но я осознаю их стремление. Я так же рвался и искал ответы, когда ещё принадлежал касте Хэнуэм.       Полтора столетия назад я отправился в свою вторую и последнюю экспедицию на Землю, в Египет, к руинам города Асьют. В составе моей группы нас было четверо. Гилига Като, Силькано и Шайла. Последние двое не достойны должного упоминания в связи с их бесполезностью, а вот имя Гилига Като я обязан упомянуть. Он часть моих ужасных воспоминаний.       Он предпочитал скептически относиться ко всему, вёл себя высокомерно, что соответствовало его статусу Акруэль-Тегна. Ни одно из его личностных качеств, за исключением дотошности в области поиска ответов, не впечатляло меня, но когда мне предложили поработать с ним, я немедля согласился. В его послужном списке присутствовали важные открытия, которыми я похвастаться не мог, семь высадок на Марс и Землю.       …       На фоне пейзажей Марса горели столицы Иерихона, города были вывернуты наизнанку, поглощены холодным пламенем, от которого изредка доносились звуки дождя. Тропические леса колоний на кольцах Сатурна пробились сквозь стёкла галерей и застыли в вечном холоде, протянувшись на 1/3 вглубь газового гиганта. Землю целиком покрыл мох.       Нырнув в воронку времени, на выходе мы обнаружили безжизненные планеты и колонии. Неизвестно сколько систем успело освоить человечество, но всё, что мы нашли было руинами.       Я был одним из тех, кто восхищался человечеством, рьяно желал понять: Что за катастрофа захлестнула эту область галактики? — и даже не догадывался, чем может обернуться моё больное любопытство.       Помню, вечерело, когда Силькано посадил корабль неподалёку от Нила. Всё время до полной посадки я провёл в своей каюте, прильнув к иллюминатору и не имея сил и желания отрывать взгляд. Меня влекло непостижимое спокойствие Земли. Она была отлична от всех мест, где я когда-либо бывал.       Стабилизаторы корабля зашипели, голос Силькано из динамиков известил всех о мягкой посадке. Я спешно собрался и покинул свою каюту. Под надзором Като Силькано и Шайла приступили к перестройке модулей корабля в исследовательские блоки. Пока они возились в складском помещении, я ступил на Землю впервые за пять лет. Запустение и ветер, встретившие меня, дёрнули за нити памяти и оголили восторг первой высадки. Песок, покрытый серым мхом, стыл твёрдой массой под ногами, каждый шаг был как будто по камням.       Я направился в центр разрушенного города, представляя, как петлял бы в свете фонарей по запутанным улочкам, как выделялся бы среди толпы низкорослых людей.       Взобравшись на холм, я обомлел. С высоты полёта серые камни города, на фоне такого же серого песка, были неотличимы друг от друга, но здесь, на Земле, в тени бархан, скрывалась уцелевшая постройка. Её каменная кладка покосилась, оголяя железобетонные опоры, проеденные мхом, куски крыши виднелись из-под песка вокруг, и во внутренностях здания. Оно простояло сотни лет, дожидаясь людей, но первыми за столь долгое время на его порог ступили не люди.       Манящие своими тайнами руины оказались прямо передо мной, или же, сказать, я оказался перед ними, одолеваемый желанием прикоснуться к истории о загадочной гибели человечества.       Дверной проём для меня оказался мал, что пришлось встать на колени. Я заглянул внутрь помещения и увидел лишь очертания поглощённых тьмой камней. Потянувшись к поясу, я не обнаружил на нём люмба. Без света там было ничего не разглядеть. Мне пришлось идти назад к кораблю. Я рассказал об увиденном Като, на что в ответ услышал скупую похвалу.       В ту ночь я не спал. Мне мерещился серый дом в тёплом лунном свете, пробивающемся через иллюминатор и стекло моей капсулы сна.       На утро мы приступили к раскопкам.       Днём там было далеко не так жарко, как это описывалось в истории людей, а ночью не так холодно, как я себе представлял. Дело было в различии наших видов, а так же в изменении температуры и климата планеты из-за воздействия на них мха.       Здание, найденное мной, по словам Като «Не стоило внимания». Моя находка, с его точки зрения, казалась бесполезной и не несла почти что никакого значения для целей экспедиции. Я почти разразился возмущённым криком, но сдержался и вернул самообладание учёного. Только некое подобие уважения сдерживало меня от порицания его завышенного уровня скептицизма, который он не стеснялся демонстрировать на протяжении всего нашего с ним сотрудничества.       Скептицизм Като дал трещину, когда я надавил на его упрямое высокомерие и положение Акруэль-Тегна заявлением, которому сейчас не могу найти никакого оправдания. Я не должен был этого говорить, мы не должны были там копать…       К середине дня, звезда, получившая от людей название «Солнце», стояла высоко над головой. Именно тогда мы окончательно решили проводить раскопки у найденных мною руин и дали сигнал Шайле и Силькано, чтобы они везли бурильное оборудование.       Обработка мха, захватившего поверхность Земли, требовала особого подхода. Его не брала грубая сила, но дробления звуком или вибрацией мох просто не переносил, в мгновения осыпаясь и уничтожая с собой всё, что покрывал. По решению Совета, на Земле было решено использовать лишь энергетические установки. Никто не мог позволить себе терять драгоценные данные из-за беспечности. Всем было обещано: любая весомая крупица информации позволит перейти из касты Хэнуэм в любую другую, вплоть до Нуменоль-Тегна, что правее Акруэль-Тегна в списке и пестрит уникальными вариантами профессий, недоступных более никому. Это было моим стремлением.       Ближе к ночи всё оборудование прибыло на место раскопок. Ради безопасности здание было обнесено поддержками, они бы предотвратили неожиданное обрушение.       Только утром следующего дня мы приступили к очистке здания от мха. Это как и во время первой экспедиции было мучительным занятием.       Провозившись пол дня на уровне земли, я обнаружил странное углубление в напольном покрытии. Камень был разбит, как по началу показалось, рухнувшим на него потолком, но чем больше слоёв твёрдого мха я счищал энерго-диском, тем больше убеждался, что пол был бит каким-то небольшим объектом. Углубление становилось всё больше похоже на рукотворную яму диаметром в метр-полтора. Като счищал мох со стен и никак не реагировал на мои действия и комментарии. Очевидно, он упёрся и не хотел, чтобы я считал, что был прав. Я не терял энтузиазм, хоть и, отмечу, не был доволен своей скупой компанией. С течением времени мне всё больше доводилось сожалеть о своём отказе давнему знакомому. В момент, когда я копался в пыли, он должен был спать в капсуле, летя навстречу планете-механизму, обнаруженной за несколько циклов до моего полёта на Землю.       Но Земля вознаградила меня присущим ей образом. На глубине полуметра, в толще мха, я наткнулся на ноготь. Это не был камень, похожий на ноготь, не осколок стекла и не минерал, нет: сколотый, без сомнений принадлежащий человеку; ноготь оказался первыми останками, найденными на Земле. Всё, что могло бы остаться от людей, это руины городов. Плоть и кости пожрал мох.       Этот маленький ноготь мог оказаться моим путём к социальной вершине и ключом к ларцу потаённых знаний. Когда мне удалось отойти от потрясения, настало время для Като. Я нанёс удар по его высокомерной глупости и продемонстрировал уникальный артефакт, который тот чуть было не уничтожил, проигнорировав все мои аргументы. Ликуя, я должно быть улыбался как безумец, протягивая в дрожащих пальцах свою находку Като, и вскоре убедился, что всплеск эмоций не чужд и для Акруэль-Тегна, поднимающего на смех любого, с кем он был не согласен.       Като жадно осматривал ноготь, и, клянусь, готов был обнюхать его — настолько трудно ему давалось поверить в увиденное.       Не перекинувшись и словом, мы вернулись на корабль и провели углеводородный анализ находки. Возраст ногтя составил полторы тысячи лет. Стойкие надежды, которые я наивно лелеял тогда, оказались разрушены, хоть и не полностью. На земле не осталось людей, они все погибли полторы тысячи лет назад, но каким-то образом ноготь сохранился во мху.       Дальнейшие раскопки дарили всё новые куски ногтей, я всё больше вгрызался энерго-диском в мох, снимая один слой за другим. Энтузиазму не было предела, я был не в праве себя останавливать, краем глаза наблюдая за Като, так до конца и не примерившегося со своим поражением. Счищая очередной слой, я застыл. Меня посетило странное чувство тревоги, и интуиция, которой я не смог довериться, заголосила остановиться. Я в очередной раз провёл энерго-диском по дну ямы. Из глубины серого мха на меня уставилась пустая глазница.       Кости.       Я слабо помню, что тогда испытывал. Отдалённые выкрики Като, который, по видимому, долго пытался привести меня в чувства возникали где-то на задворках сознания и бесследно затухали. При виде желтеющих костей меня всецело поглотили мысли о скоротечности и непостижимости времени. Как высоко в небе Земли клубились тучи, лил дождь, как где-то в солнечной системе гасли остатки людских жизней, а кости самозабвенно лежали под толщей песка и мха, в уединении и тишине, знакомым лишь им.       Я очнулся к ночи, сидя неподалёку от ямы. Тусклый свет луны, льющийся с разрушенного потолка, растворялся в свете ламп. Меня вывела из состояния транса пощёчина Като. Весь измаранный в серой пыли, он вылез из ямы и сел в отдалении от меня, бросив пару фраз, смысл которых моё шаткое состояние размыло до бессмыслицы. Когда мой взгляд наконец прояснился, я вновь взглянул в яму. И будь я проклят, я выбежал из руин в следующую же секунду. На выходе меня ждал низкий дверной проём, с которым я столкнулся и в беспамятстве упал наземь. От этого ли, или от вида неестественной, ввергшей меня в доисторический ужас позы скелета, я отключился, и очнулся на следующее утро в капсуле мед-отсека.       Шайла принесла мне воды. Когда я спросил про скелет, она сказала, что Като перенёс его в лабораторию и проводит анализы. Почему-то от этой новости по телу пробежали мурашки. Я решил освежиться в отсеке фотосинтеза, но уединение в свете ламп лишь сильнее углубило мой иррациональный, не поддающийся логике страх перед костями. Стены давили на меня. Три часа хождения по кораблю, избегания мысли о походе в лабораторию и прокрастинации окончательно вывели меня из себя. Это не могло продолжаться вечно. Я решил идти в лабораторию так, словно от этого зависела моя жизнь. Там меня встретил Като. Он с издёвкой посмотрел на меня и кивнул, когда я показался в проходе. На столе перед ним лежали кости. Он разложил их так, как если бы человек лежал на спине. Никакого страха более они у меня не вызывали и это укрепило мою уверенность в изрядном переутомлении, которое повлияло на моё сознание.       Като назвал меня трусом. Я промолчал и спросил его о возрасте скелета. Он сказал, что тесты скоро будут готовы. Они дадут понять, принадлежали ли ногти владельцу скелета, или же нет. Я удивился, почему он не провёл все эти тесты раньше, но не придал этому важности. Нам оставалось лишь ждать.       Когда данные вывело на планшет, Като взглянул на него и нахмурился. Его глаза округлились. Я спросил, что не так, но он лишь покачал головой и сказал, что оборудование вновь сбоит. Потребовалось провести повторный тест. После просмотра результатов, Като без слов, с дёргающимся глазом сразу же начал третий по счёту тест. Я не выдержал и подошёл. Краем глаза мне удалось заглянуть в планшет и Като тут же меня одёрнул, твёрдо сказав, что данные неверны.       Я не разозлился, даже не захотел отобрать планшет, как планировал. По увиденному мной было очевидно, что данные и вправду неверны. Счётчик возраста выходил даже не за миллионы, за миллиарды лет. Таких цифр быть не могло. Я решил более не вмешиваться, сел в дальней части лаборатории и сидел так в течении часа, наблюдая, как высокомерие моего коллеги постепенно осыпается перед новым открытием. На седьмой тест лицо Като уже сложно было воспринимать серьёзно, мне это нравилось. На моём лице тогда играла торжественная улыбка.       Като закончил читать очередную сводку данных с планшета и подошёл к столу с инструментами. Из него он взял сверхточный лазер. Я напрягся и вскочил со своего места. Като хмуро и пристально посмотрел на меня, держа в руке смертельно-опасный инструмент. Я спросил, что он собирается делать, но он не ответил. От этого у меня закралось секундное подозрение, не свихнулся ли он от того, что я оказался прав и не хочет ли он так присвоить открытие себе, но Като отвернулся от меня и пошёл к столу, на котором лежал скелет. Он взял бедренную кость и закрепил на ней лазер. Несколько минут до меня доносилось только тихое шипение.       Когда Като вновь повернулся ко мне, в пальцах у него был зажат крохотный, белесый квадратик. Я посчитал его куском кости, но приблизившись понял, что это был квадрат бумаги, по размеру не превышавший размеров человеческого ногтя. На одной из сторон бумаги было написано «CI». Я сразу распознал в надписи римские числа.       Като сказал, что бумага была замурована внутри кости и мешала тестам. За обедом все вчетвером мы начали обсуждение. Многого от Силькано и Шайлы ожидать не стоило. Их предположения были по детски наивны, хоть одно, про жуткую людскую традицию, на несколько секунд меня заинтересовало. Основной мыслью, которую я не решил озвучивать, был ряд совпадений, которые казались настоящим и неприкрытым бредом.       Почти не тронутый дом, устоявший в регионе, где нет ни одной целой постройки выше трёх метров.       Ногти, срок гниения которых составляет сорок-пятьдесят лет.       Скелет, уцелевший в объятиях всепоглощающего мха.       И квадратик бумаги, создающий помехи для сверх-надёжной аппаратуры.       Я не мог исключать и существования некоей логической цепочки, из-за которой сохранилось здание, мох приобрёл иные химические и физические свойства, людские останки законсервировало, а бумага просто была в консервированных костях… Именно последнее оставляло наибольшее количество вопросов. Может быть вся цепочка строилась с другого конца? — задавался я вопросом.       Сейчас я понимаю, как всё было на самом деле…       После обеда мы вернулись в лабораторию. Моя просьба показать результаты тестов рассмешила Като. Он нервно развёл руками и сказал, что, считая результаты ошибочными, удалил всё под чистую. Я расценил это как крайнюю степень непрофессионализма, сдержался, чтобы не назвать напарника жалким дилетантом, после чего попросил показать последний тест. Грубость, с которой Като отмёл мои слова, не шла ни в какое сравнение с его прошлыми заявлениями. Когда я попытался взять планшет, Като толкнул меня. Я упал и уже сидя, не выдержав, высказал ему в лицо всё, что думаю о нём, о его карьере, и о том, как вероломно он пытается присвоить себе открытие. К несчастью, мне не хватило дыхания, и в попытках его выровнять, и не устроить неоправданную драку, я встал и вышел из лаборатории. Като недобро смотрел мне в след.       К ночи от моего возмущения не осталось и следа. Ему на смену пришли мысли, которые до сего дня преследуют меня в ночных кошмарах; какими пугают новичков-космонавтов, говоря о долгих снах в прыжке сквозь воронку времени, где миг, растянувшийся до вечности, твоё сознание будет активно, будучи запертым в неподвижной клетке тела.       Оказавшись в плену дремоты, мне привиделся скелет. Его неестественная поза ввергала меня в необъяснимый ужас, в ней было что-то, чему я не мог дать объяснения, словно кости долгие годы двигались внутри мха, словно всё это время в них оставалось что-то, схожее с сознанием. Моё тело пронзила тревога, такая же, какая посетила меня за мгновение до обнаружения скелета. Нет, нечто похожее я испытал ещё только завидев руины, но принял это за трепет, и из-за этого пошёл к ним. Оно было похоже на зов, зов о помощи.       Я вскочил на месте с криком, не помня полную причину своего страха, и ударился головой о стекло капсулы. Боль отрезвила меня. Я осел в мягких внутренностях капсулы. Глаза закрывались сами собой. Пропустив для себя лишь одно движение век, я вновь задремал. А когда открыл глаза, меня поразила и заставила оцепенеть мысль, от которой, безусловно, целостность моей психики и ментальное состояние более никогда не будут прежними.       Я задрожал всем телом, скованный первобытным ужасом.       Столько лет он слышал лишь ветер…       Я кинулся на стекло капсулы, чуть было не разбив его ударом, выбежал из каюты и в считанные мгновения добрался до мед-отсека, где принял тройную дозу успокоительных, того максимума, который мог мне выдать аппарат за раз. Но этого не хватило чтобы заглушить даже малую долю моих страданий, чуть было не вылившихся в истерический плач на полу мед-отсека. Впервые мне было столь больно от знания, знания приобретённого по ошибке. От размышлений, от мысли — единственного, с чем я мог считаться и чему мог довериться.       Я просидел у стены несколько десятков минут. Липкий страх обнажал все мои слабости, раз за разом возвращая к ужасной мысли, с которой я не мог смириться. Мне дорогого стоило подняться с пола. Без ответов, или же с ними, разница в итоге уже не имела значения. На подкашивающихся ногах я направился в лабораторию.       Из иллюминатора на серый мох падал тусклый свет. Он был зловещим предостережением, которое я проигнорировал, понимая, что не смог бы больше двигаться вперёд, если бы остановился хоть на секунду. Я перешёл в отсек лаборатории и шаткая тень, скользнувшая по стене, заставила меня прильнуть к двери. Я осторожно заглянул через стекло внутрь: Като стоял возле раскрытых створок реактора и бросал остатки костей в его пылающие синим пламенем недра. Неподалёку, на столе полном инструментов, лежал квадратик бумаги. Он приковал к себе моё внимание. Когда я отвёл взгляд, встретился глазами с Като. От его вида меня тряхнуло. Во мне поселилось стойкое ощущение, что он не спал уже многие дни. Я случайно нажал на кнопку и двери распахнулись. Като отрешённо уставился на меня и спросил, почему я не сплю.       Мой вопрос о квадрате бумаги застрял у меня в горле. Я увидел, как надпись на бумаге растекается чернотой космоса, образуя новое число «102», написанное на языке своей расы. Я увидел то, чего не должен был. Оно не предназначалось для взгляда существ, наделённых разумом. Не медля ни секунды я отвернулся от Като и кинулся к своей каюте.       Заблокировав дверь паролем, известным лишь мне, я сел в капсулу сна и за всю ночь более не смог сомкнуть глаз.       Под утро меня в плачевном состоянии нашли Силькано и Шайла. Они выглядели растерянными. На мой вопрос, как они открыли дверь, они ответили, что дверь не была заперта.       Силькано первым высказался о Като. Он отрапортовал, что Като, выглядевший сильно измученным, отправился на раскопки, оставив маячок на столе в своей каюте. Шайла подметила: он что-то бормотал себе под нос и взял один из портативных буров со склада. Я приказал всем оставаться на корабле и готовиться к отлёту с Земли к следующему вечеру. Моё решение оспорила Шайла, решив отправиться на поиски, но я возразил и грубо намекнул, к каким последствиям может привести неповиновение. Я видел сомнение в её глазах. Она не решилась ослушаться приказа.       Под вечер мы сидели за столом и обсуждали план вывоза оборудования с места раскопок. Като появился на борту корабля ближе к ночи, весь в серой пыли и с квадратиком бумаги, зажатом в пальцах. Шайла обеспокоенно вскочила из-за стола. Като дёргаными движениями подошёл ближе и с поддержкой девушки сел на стул. Он прерывисто дышал, а когда поднял взгляд на меня… Я не могу его забыть. Его взгляд, полный непередаваемого отчаяния, казалось, молил о помощи, просил, чтобы его остановили, но я почувствовал, как от него внутри всё стынет и сжимается. Сознание готово было покинуть меня, но Като заговорил, и моя мольба не будет услышана космосом, но я не желаю кому-либо услышать то, что услышали мы в ту роковую полночь.       Сошедший с ума Като поведал нам историю о квадратике бумаги, похожую на бессвязные бредни, полную несостыковок, как со стороны физики, так и со стороны банальной логики; настолько непостижима и дика она была, но Като, некогда ярый скептик, ведал её с фанатичностью ребёнка, преисполненный кошмарным знанием, и пребывающий в пограничной стадии ужаса, близкой к полному ступору и скоропостижному превращению в овощ.       Я приказал Силькано отобрать у Като бумагу, но тот разразился ужасающими криками, какие забыть мне удастся лишь начисто стерев себе память; начал биться о стол, не в силах подняться из-за него. Я с трудом сумел удержать уверенность на лице и велел Шайле и Силькано запереть Като в его каюте и не выпускать до прилёта на родину.       После инцидента мы все были опустошены, но одни тем, что случилось с их напарником, а другие тем, что скрывалось в его безумных речах.       Морально подавленный, охваченный бурлящим в венах страхом, я передал Силькано поручение сжечь квадратик бумаги и направился в мед-отсек, в самую дальнюю от каюты Като часть корабля. Я не хотел слышать его криков, не хотел находиться рядом. Приняв изрядную дозу снотворного, я погрузился в беспокойное подобие сна, которым довольствуюсь уже долгие годы.       Меня разбудил к сумеркам следующего дня Силькано и сообщил, как тем вечером он принялся упаковывать оборудование и вывозить детали буров с места раскопок. Шайла взяла у него дежурство и выпустила Като из каюты, поддавшись на уговоры.       Меня это известие одновременно разъярило и напугало, ведь я знал, что нечто подобное могло произойти. Идиотам нельзя доверять хоть сколь бы-то важные поручения.       Когда Шайла отошла на минуту за едой для Като, он исчез. Сейчас она ищет его, — сказал Силькано.       Двери мед-отсека распахнулись и в дверном проходе появилась фигура Шайлы. У девушки в руке лежал окровавленный скальпель. Я перевалился через бортик капсулы сна, а Силькано встал в стойку, готовясь к драке. Шайла же подняла руки и бесстрастным голосом доложила, что нашла скальпель в лаборатории. Он лежал в луже крови. Выдохнув, я задал ей вопрос, были ли в крови куски костей. Шайла кивнула. Меня это известие, к удивлению моих спутников, обрадовало, хоть на деле то была помесь улыбки от сдававших нервов и необъяснимого облегчения.       Шайла рассказала о реакторе лаборатории. Он оказался заглушен на момент её прибытия туда. Так же девушка добавила, что установила маячок на одежду Като, перед тем, как уйти за едой.       Она показала экран с точкой маяка Като на нём. Я пронаблюдал за точкой в течении пары минут. Она не двигалась. Я скупо похвалил девушку за находчивость, убеждённый, что теперь всё позади.       Но что-то не давало мне покоя. Шайла и Силькано говорили, что мы должны отыскать его, и в этом были правы. Пропажа Акруэль-Тегна на миссии раскопок вызвала бы слишком много вопросов.       Пойдя втроём в ночь, мы обнаружили Като. Он был в трёх коймах от корабля, зарыт где-то в сером, взрыхлённом песке. Неподалёку лежал разряженный энерго-бур, во мху застрял окровавленный ноготь. Меня неожиданно стошнило. Я вспомнил скелет и ужаснулся от мыслей о Като, который был глубоко под землёй. Мне хотелось приказать Силькано или Шайле схватить бур и откопать его, проронить хоть слезу о его незавидной судьбе, но пронизывающий меня от головы до пят ужас не позволил произнести и слова. Никто из нас не рискнул копать.       Мы в спешке собрали всю аппаратуру, перестроили модули корабля и взлетели на рассвете.       Отдаляясь от серой, ныне наполненной для меня лишь немым ужасом планеты, я спросил Силькано о квадратике бумаги, который поручил ему уничтожить. Он сказал, что не смог сжечь его саморучно и бросил в реактор лаборатории, понадеявшись на сверхвысокие температуры ядра.       Мапанагори. Так назвал квадратик бумаги Гилига Като в своей безумной истории, и это же кричал, когда в диких конвульсиях бился о стол, коверкая слово с каждым новым повторением, пока оно не обратилось булькающим набором звуков.