Пустые надежды.

Пока глаза в темноте становятся всё мрачнее, а сердце наливается кровью, руки судорожно перебирают волосы на голове, иногда ухватившись и вырывая клочками. Внутри что-то точно распирает, пока всё тело судорожно трясётся. Понимание всё снова и снова бьёт по разуму, а каждый удар – новая волна пустоты, новая волна непонимания. Слёзы наворачиваются снова и снова, даже не успевая скатываться по щекам девушки. Фишль слишком резко утыкается в колени, травмируя нос, из которого по истечению пары секунд хлынула кровь. Не зная, сопли ли это или что-то хуже, она лишь вытирает жидкость раз за разом; шмыгает носом и прячет лицо с таким усердием, будто не хочет попасться на глаза кому-либо. Боль по всему телу, которая ломает её изнутри; нехватка кислорода из-за, кажется, удушья. Мыслей больше нет, – есть лишь пустота и отчаяние. И снова на повторе мысли: – Я говорила столько раз, но столько же раз ей всё равно на то, что я говорю. Витает в воздухе одиночество, которое с таким усердием старается проникнуть в каждый уголок, даже проскальзывая через дверь. Именно оно душит до самых судорог в коленях. Ничто не может быть вечно кроме одиночества, поселившегося в той пустой части разума девушки. Оно повсюду. Оно старается заполнить собою каждый уголок. Словно плесень растёт и чернеет после. Хочется избавиться от этого ощущения, но есть лишь одно – всё снова и снова крутить на повторе каждое слово Моны. – Почему ей всё равно, почему она поступает так, – тихий шёпот переходит на пустое молчание, которое тут же разбавляется всхлипом. Казалось, что молчание – последнее, что у неё осталось. Её юбка, руки, лицо и кровать в крови, которая течёт и течёт, красит всё, что попадается в красный цвет. Простыня залита кровавыми пятнами, как и матрас под ней. Кровь подобна одиночеству – заполняет собою каждую пустоту, которая, возможна, была не столь бездонна. Ей лишь стоит попасть на ткань, как сразу та поменяет цвет. Одиночество является тем же самым – ему стоит лишь начать просачиваться в разум, как тут же всё тело прошибает от присутствия его рядом. Оно пугает и отталкивает, но то лишь поселяется внутри. Вероятно, на телефон не приходило больше ни сообщения, не поступало и звонка. Резкие краски отвлекают девушку, она смотрит в окно, пока там, прямо за её окном, сверкает разными цветами небо. Лишь мимолётное восхищение, после чего – звенящая тишина. – Голова болит, – срывается с губ, пока она открыто смотрит на картину за окном, – нос печёт. Тело.. ломит, – она осматривает комнату: телефон, брошенный в стену, под ногами – блондинистые клочки волос, а руки залиты кровью. – Надо убраться. Она говорит об уборке, но фейерверк резко кончается. Люди явно постарались над ним. Но вряд ли запускали их для Фишль, хотя она с нескрываемым восхищением любовалась теми минутами. Эти минуты – ничто, если сравнивать их с тем временем, которое она проведёт одна. Проведёт одна, без единого человека рядом. Резкая боль в животе возвращает её в реальность. – Поесть бы.. С этими словами она лишь печально улыбается и проваливается в сон, пока в голове одно – её рассказ о проблемах, её кроткое признание в любви, которым она лишь хотела облегчить свою душу, но насмешка – последнее, чего ей хотелось бы услышать. Она со скрытой усталостью уберётся завтра в квартире, пойдёт на учёбу, а дальше – пропасть. Пропасть в сознании из-за сна, пропасть в будущем. Она, возможно, потонет в том яде, который омывает её сейчас, но телефон разбит, из-за чего явно не сможет она прочитать последнее, что написала ей Мона. Было ли это последнее сообщение признанием, содержало ли оно призрение – неизвестно. Оно останется скрытым и недопонятым навсегда.