convenientia

      — Это был девяносто девятый год… Я, мои друзья тогда пили спиртные напитки, честно будем говорить, да… — речь Басты больше походила на мурлыканье пьяного кота. В четвёртый раз он силился начать историю, которая уже успела осточертеть и залу, и комикам «ЧБД».       Тамби расслабленно откинулся в кресле. Он уже пропустил пару сильных ударов по животу от ведущего программы, потеряв всяческое желание перебивать. В отличие от того же Лёхи, ему всегда прилетало больше. Вероятно потому, что он ближе всех находился к Нурлану Сабурову — обладателю самой неконтролируемой и тяжелой артикуляции. В голове Масаева сейчас зрели куда более глобальные вопросы из серии: «это бархат, шинил, флок или жаккард?» Раздумывая, шатен увлечённо вырисовывал круги на обивке бордового кресла, совершенно выпав из повествования, которое, кажется, так и не началось. Ткань лоснилась под его пухлыми пальцами, отражая рассеянный свет софтбоксов.       Остальные тоже притихли. Злить уже заведенного казаха казалось добровольным согласием на четвертование. Если сначала перебивать гостя неуместными шутками было забавно, то сейчас все осознали, что застряли в своего рода стагнации. Все, кроме одного особенного человека.       — Заткнулись, заткнулись, — прошипел Сабуров. Он, кажется, обращался ко всем, но жест и прямой взгляд в дальний конец сцены ясно давали понять, что рот нужно закрыть именно Щербакову. На щенячьем лице блондина ни капли осознанности. Складывает ручонки, как примерная ученица, и солнечно улыбается. Блаженный идиот.       Нурлан возвращается на своё место. Всё тело горит от закипающей ярости. Сердце бешено бьется где-то за барабанными перепонками, заглушая монотонную речь гостя. Мужчина напоминает оголенный нерв, мысленно заготавливая действие «если Лёха что-нибудь вякнет, то я ему всеку».       Невнятное бурчание под ухом. Тускло, блекло, совершенно незначимо. Сабуров чувствует себя героем черно-белого немого кино. Где-то на задворках сознания брюнета проносится шальная мысль о том, что он с каким-то садистским желанием ожидает очередного дебильного вброса.       — Ну, а чё греха таить-то, правильно? — выпаливает Щербаков. Звучит так чисто, что на секунду Сабурову кажется, что он расслышал звук ломающейся черепицы. Он ебучий синестет, ведь голос Лёхи абсолютно точно обладал цветом. На ТV теперь нет тошнотворного серого, в колонках примесь алеаторики, вносимой блондином. Последние нити канатов, удерживающих Нурлана на месте, с треском обрываются.       Брюнет хватает первое, что попадается под руку, — бутылку воды. Не будь её там, он без проблем бы утащил с собой ножку или всё кресло вместе с гостем. В этой высокой фигуре сейчас столько власти и силы, что даже персидские ковры начинают плавиться под её тяжелой поступью. В висках лишь бесконечное «знай своё место, знай своё место…» — как мантра, как молитва. Мир плывёт перед глазами, но Сабуров отчётливо слышит, как все присутствующие нервно сглатывают. Каждый здесь повязан с ним веригами ДНК, никто не шелохнётся, все застынут как провинившиеся шавки. Особенно он…       За два шага Нурлан преодолевает всю сцену, занося бутылку над неуёмным другом.       «Смотри мне в глаза. Я хочу видеть, что ты всё понял. Я хочу видеть, что ты знаешь своё место и понимаешь, кто сейчас перед тобой», — ошалело проносится в повреждённом разуме. В тёмных глазах проявляются отпечатки какого-то животного безумия. Через зрачок из глубин сознания наружу выползают щупальца первобытной жестокости. Всё его тело напряжено, губы превратились в тонкую линию. По рукам и вискам ползёт паутина из широких вен. Пальцы, обхватывающие тёплый пластик, неровно подрагивают в такт биения беспокойного сердца. Сабуров хорошо контролирует своё дыхание перед… нападением?       И Щербаков смотрит. Из-за сети сгруппированных предплечий и пальцев он смотрит так, как никогда прежде. Взгляд оценивает ситуацию. Сейчас он военный, который прекрасно понимает, куда и как бить, как увернуться, куда нанесёт следующий удар его противник. Он читает эмоции на безумном лице казаха, он осознаёт, он видит. В объятьях мягкой ткани кресла, замерзающий в отсутствии покрывала из сумасбродных тупых шуток и действий, застыл спецназовец Алексей Щербаков. Слишком осознанный, холодный, собранный. Без вечной улыбки и лисьего прищура, без смеха с пометкой «кон брио». Не его, чужой Лёха.       — Да капо, — шепчет одними губами блондин и вновь становится собой. Глупо скалится, протягивает руку, намекая на то, что не против попить из бутылки Нурлана, хихикает под нос.       И Сабурова ведёт. От неожиданности он забывает, зачем вообще преодолел это расстояние и за каким хером так навис над другом. Ему требуется секунда, чтобы вспомнить, где он и в какой ситуации оказался.       — На, Лёш, попей, — брюнет передаёт бутылку другу и на ватных ногах возвращается на место. Что это, блять, вообще было? Публика, кажется, не заметила ничего необычного. Оно и к лучшему. Мужчина решает, что обсудить это после шоу будет наиболее верным решением.

***

      — «Да капо», серьёзно? Ты когда словарь успел сожрать, Лёх?       Две фигуры застыли на балконе студии, где только что завершились съемки. «Стоп» часто выпадает на глубокую ночь, поэтому ребята порой выходят сюда подышать и развеяться. Сегодня же это пункт серьезного общения. Летний ветер трепал их волосы подобно струнам эоловой арфы. Ночь выдалась на удивление тёплой и тихой. Небо наблюдало сверху белёсым крошевом миллиарда сияющих глаз. Беззвучной мелодии этого вечера аккомпанировала листва могучих тополей, рассаженных на участке. Блондин, облокотившись спиной на ограждение, с интересом изучал поросшие мхом стены, подавляя внутреннее желание применить юмор из категории «ориентирование». Нурлан же стоял полубоком, возвышаясь над Щербаковым, пытался понять, действительно ли напротив его придурковатый друг, а не инопланетянин, маскирующийся под него.       — Что, такое слово реально есть? Я просто ляпнул то, что в голову пришло.       — Лёх, — голос брюнета стал строже. Он ясно давал понять, что сейчас лучше честно отвечать на его вопросы.       Блондин уже миллион раз пожалел о том, что решил повыебываться перед другом в такой ситуации. Он легко мог наплести с три короба о том, что читал какой-то второсортный журнал, пока срал в ТЦ, и там подцепил пару новых словечек, или что Ленка закончила музыкалку и частенько использовала термины из неё во время секса, но почему-то именно ему мужчина врать не хотел. Чёртова казахская аура, перед ней он бессилен.       Лёха тяжело вздохнул, прислушиваясь к звукам ночи, взвёл руки в воздух, имитируя удержание смычкового инструмента.       — Времена года. Лето. Август, — блондин несколько разрезал воздух воображаемым смычком, элегантно зажимая пальцы на газовом грифе. Он медленно прикрыл глаза, продолжая наигрывать что-то в собственной голове.       Нурлан готов поклясться, что вновь услышал хруст черепицы, теперь сопровождаемой игрой на скрипке. От сюрреализма происходящего начало тошнить, здания сдвинулись с привычных мест, стены принялись увеличиваться в размерах, к горлу подступил ком, как бывало при его худших бэд-трипах. Капля холодного пота противно скатилась по напряжённому позвоночнику, будто разрезая мужчину на две чавкающие половины, оголяя спинной мозг. Адская всепоглощающая боль, до одури щемящее сердце, горящие от недостатка кислорода лёгкие. Он впился взглядом в умиротворенное лицо напротив, и это действие стало сродни эффекту опиоидных анальгетиков. Смотреть на эти светлые волосы, в которых задыхался ветер, значило жить.       Спустя пару секунд Алексей закончил, устало опуская сильные руки. Сейчас он походил на маленького принца из сказки, окружённого аурой звёзд.       — Вивальди, моя любимая часть, — спокойно пояснил мужчина, тыча собеседнику метафорическим смычком куда-то в область сердца, — класс скрипки. У меня есть музыкальное образование. В какой-то степени я знаю, что Чайковский был не только пидорасом, а Мусоргский стал членом «Могучей кучки» не за могучий чл…       — Я понял, — рассеяно прервал его Нурлан. Представить друга в милом фраке с детищем Страдивари на сцене казалось чем-то пугающе чужеродным. Принять, что Лёха — реально образованный парень, было сродни самосожжению.       Щербаков внимательно взглянул на друга. Мысленно он раздвигал и без того широкие зрачки казаха, силясь понять, что же там внутри, есть ли у кого-то ещё в этом мире душа. В какой-то степени поверить, что человек напротив реален, сродни признанию в любви. Будто шелковая, пелена соскользнула по мрамору его небесных глаз, уголками цепляясь за неотесанные участки угольных ресниц. Буквально в считанные секунды взгляд блондина превратился из чудаковато-дебильного в до жути осознанный, и от этого Сабурову стало крайне некомфортно. Два голубых диска застыли в алебастровом пространстве белка, подёрнутого сетью алых капилляров. Лёха медленно моргнул, и ноги Нурлана подкосились ещё больше. Казах, привыкший опираться на стальной стержень из агрессии и стойкости принципов, сейчас терял всяческую опору, что пробуждало в нем какой-то первобытный страх.       — Нурлан, — собственное неизмененное прозвищем имя, заставило владельца нервно сглотнуть, — для зрителя и ребят я всегда буду поехавшим идиотом, поклонником заборов, любящим шутить про пидоров гомофобом. Это амплуа за меня выбрала сцена. Окружающим приятно выглядеть умнее, солиднее, богаче на фоне сельского придурка, и к тому же…       Блондин наконец перестал высверливать дыру в ночи глаз напротив и обратил свой взор на тьму более реальную, застывшую в небесах над прохудившимся балконом студии.       — Я могу нести абсолютно любую самую жестокую и порочащую чушь, и мне это сойдёт с рук, ведь Алексей Щербаков — критически поехавший долбоёб. Это дает мне такую свободу, которая и не снилась тем, кто сравнивает, чей хуй пизже украшен.       — И что… — начал Сабуров, но голос, предательски осипший и одномоментно севший, заставил его прокашляться. Лёха, кажется, не придал этому абсолютно никакого значения, продолжая изучать сияние бесконечной тьмы.       — И что, у тебя никогда не было желания доказать окружающим, что они сами идиоты? Каждый буквально считает тебя генератором конченых вопросов и версий.       Внутри Нурлана клокотала злость. Первый шок прошёл быстро, сменяясь нарастающим гневом, порождённым то ли несправедливым отношением мира к другу, то ли тем, что этот самый друг так активно водил его за нос всё это время. Подорванная гордость распаляла неспокойное сердце брюнета, застрявшее, кажется, где-то в области горла, заставляя нервно сжимать и разжимать тяжелые кулаки.       — Нет, — просто ответил Лёха.       Односложно, никаких дополнительных речей и мыслей, никакой дальнейшей морали.       Несколько раз вдохнув прохладный воздух, блондин, кажется, пожал плечами собственным мыслям. Легким движением рук он оттолкнулся от балконной перегородки, которая в ответ воспроизвела в какой-то мере мелодичный скрип. Половицы под ногами бывшего КГБ-шника, кажется, вторили кластеру кованого металла листьев винограда. Каким-то чудесным образом шум, создаваемый мужчиной, превращался в мелодию этой ночи.       Пара уверенных шагов к выходу, кажется, могли бы стать финальным аккордом этого разговора, вот только кода остаётся за резким ударом, пролетевшим буквально в миллиметре от уже переломанного качелями носа Щербакова. Несчастная балконная дверь, явно не ожидавшая такого поворота, принялась откашливать хрупкое стекло под ноги застывшим парням.       — Я не разрешал тебе, блять, двигаться с места. Мы не закончили.       Щербаков не успел сбежать во время замешательства собеседника и прекрасно это понимал. Это короткое мгновение слабости Нурлана следовало использовать рациональнее. Теперь, когда цепной пёс «ЧБД» пришёл в себя, закончить этот разговор на ноте Лёхи уже не удастся.       Блондин медленно переводит взгляд на друга. Голубые глаза в ночи, кажется, флюоресцируют, пуская блики по гладкой бледной коже. Нурлан смотрит строго мимо, тьма его зрачков давно доминирует над этими жалкими попытками верховенства мглы ночи. Там, в меланитовой глубине, поселились черти, и, видит Бог, с ними лучше дружить. От этого зрелища по телу Щербакова пробегают мурашки, а на юном лице совсем не к месту проклевывается улыбка, которую впору счесть защитным механизмом.       — На место. Встань.       Приказ. Так обыденно и привычно из уст этой двухметровой квинтэссенции власти. На Щербакова, привыкшего улавливать в этой мелодии неаккордовые звуки всепрощения, их отсутствие влияло крайне отрезвляюще. Лёха спешно отступает назад, не отрывая внимательного взгляда от строгого полупрофиля друга.       В какой-то степени Сабуров радовался чёткости собственного удара. Многолетние занятия боксом натренировали не только скорость реакции, но и меткость. Признаваться в том, что секунду назад свой удар он не контролировал вовсе, Нурлан не собирался. В первую очередь самому себе.       Адреналин медленно отступает, поэтому рука, изрезанная осколками, наконец выводит его из тёмного транса. Пара взмахов кистью в воздухе освобождает кровоточащую плоть от большей части повреждающих угольников. Мужчина привычным движением поправляет волосы, оставляя на них гирлянды рубиновых бусин.       Он, наконец, решается взглянуть на друга. В ясных глазах напротив ни капли испуга. И какого хуя эта небесная радужка так хорошо видна при таком отвратительном освещении? Бывший вояка кажется Сабурову хрупким, несмотря на все его габариты, но почему-то эта блядская сахарная фея ни разу так и не сломалась под его напором. И когда брюнет стал такой размазнёй? И, что более важно, эта до ужаса наивная улыбка как-то совсем не вяжется с Лёхиным «настоящим взглядом». Бесит.       — Ты это, извини, если что, — казах старается как можно чётче сформулировать в голове предмет того, за что он, собственно, приносит извинения. Это порождает некий синтез прошлого, его несдержанности во время выпуска, настоящего, а именно зверского нападения на балконную дверь и будущего. Зная свой характер и специфику шоу, он уверен, что впереди ему ещё не раз придётся извиняться перед этим придурком. Или не придурком. Как. Же. Бесит.       — Извинения приняты, босс, — Щербаков смеётся, и вместе с веками его глаза вновь покрываются беспечной пеленой. Отношения этих двоих — буквальное проявление крайне хуевого перпетуум мобиле без ожидаемого конца. Вечное движение, и ни капли покоя.       Нурлана радует, что Лёхе не нужно лишний раз ничего объяснять и оправдываться перед ним за своё поведение. Лёху радует, что Нурлан прощает его бесконечные шалости, и ему не приходится доносить до друга смысл большинства собственных действий. Это, пожалуй, и есть самое человечное звучание гармонии.