Архитектор

Не закрывать глаза. Терпеть слезящуюся от сонливости и сухости боль. Не закрывать. Она знает, что сон рано или поздно ее одолеет. Но пусть это будет не по ее воле и не с ее подачи – ее маленькая борьба каждую ночь. Сны хорошими не бывают. А утро за ними и подавно. Но пока у нее есть эта пара часов темноты каждый день. Когда ей не надо быть никем и ни для кого. Никто ее не окликнет и не потревожит. Никто снова не заставит себя чувствовать кем-то, кем она не является. В эти пару часов она растворяется. Она не герой, которая никак не помогла в приближении победы, а только нажила себе страхи и тени, которые научились оживать и при свете. Она не олимпийский архитектор, у которой дальше чертежей дело не пошло из-за вечного отсутствия в бессмысленных приключениях и которую с легкостью заменили. Она не полубогиня, которая разочаровала собственную мать – а иногда ей кажется, что и весь Олимп. Она не Аннабет, которую сонливо тормошит под боком Перси. Она не Аннабет – точно не та белокурая бесстрашная девица, которую когда-то полюбил Перси и теперь отчаянно пытается заново разглядеть и найти. Под его тяжелым взглядом морского бриза хочется взять и утопиться. Иногда в них появляется Надежда – та, которую будто бы не выпустили при битве за Олимп. Только Аннабет-то знает, что кувшин Пандоры давно пылится пустым где-то на задворках дворца. Но она молчит, боясь лишний раз напоминать об этом Перси. Боится потерять его или не остановить надежду на поиски себя? Она уже не знает.   Но сейчас у нее есть эта пара часов. Она превращается в своего старого друга Никто – ей не впервой примерять его маску. Думала ли она когда-то, что он станет еще и ее нутром? Она растворяется в книгах, глупых сериалах, собственном океане боли. Отгоняет от себя любые мысли и переживания. Внутри комок грусти и тоски, но главная задача на это время – не рефлексировать причины, иначе штормом совсем снесет остатки собранности. Это сложнее всего – родиться дочерью Афины и не пытаться рационализировать все вокруг, даже если объект наблюдения – ты сама? Она не Пайпер, но она старается. Не думать и не чувствовать, а просто существовать и не чувствовать хотя бы пару часов ничего. Иначе завтра совсем не останется сил проснуться. Под утро ей всегда приходиться сдаваться и засыпать, чтобы проснуться в другой реальности. И иногда совсем непонятно, что страшнее – ее пустота и разбитость в настоящем или окутывающая страхом и парализующая пустота и безысходность Тартара. Сны все еще живее реальности. Она раз за разом оказывается в этой черни. Тогда силы идти дальше давал Перси, теперь, кажется, сил ни на что нет. Одиночество сжирает и всегда все заканчивается одинаково: она застревает в бесконечной пустоте. И тогда кажется, что толпа кишащих монстров были не самым худшим кошмаром наяву. Тогда, сквозь невозможную боль и усталость, была цель выжить и вытащить Перси из ада. Теперь не осталось совсем ничего – могут ли ночные кошмары стать страхом хуже, чем ее самый большой кошмар наяву? Каждый раз она, сидя в той одинокой темноте, не верит, что сможет когда-нибудь снова проснуться и выбраться. Но просыпается – еще более разбитой и уставшей, чем до сна. Кошмары, от которых никогда не отдохнёшь. День, в котором никогда не будешь счастливой. И все заново. Калейдоскоп боли. Днем она не может выключить бесперебойные шестеренки анализа в своей голове и память, что отчетливо помнит, почему все не так. Она не спасла мир. Для этого нашлось много других полубогов, на чьи головы были возложены лавровые венки – Джейсон, Лео, Пайпер. Даже статуя Афины осталась не в ее заслугах, после того, как Рейна с Нико протащили ее через пол света и опасностей в Лагерь. Они герои, спасшие полубогов и мир – не она. Она не сделала ничего, кроме как утянула за собой в Тартар Перси и обрекла на такие же вечные кошмары во сне и наяву. Она не построила Олимп. Аннабет сгнила в яме. И выбралась из нее - только вот ничего не закончилось. Она продолжает гнить и разлагаться с ощущением, что Нико скоро окажется на пороге их квартиры, ощущая всеми легкими кислый привкус ее скорой смерти. Кто она? Хочется на автомате ответить, что Аннабет Чейз, дочь Афины – богини мудрости. Знакомая с детства и истертая от частых упоминаний фраза. Вот только остался ли в ней смысл, та суть, которая была раньше, кроме физической оболочки? Перси часто на нее задумчиво смотрит, такими пронзительными синими глазами, как будто все еще видит и знает, кто она. Только Аннабет сама уже не знает. Перси как постоянное напоминание того, кем она была, но уже никогда не станет. Иногда сама она не знает, что ей больше хочется – утопиться самой в их ванне или нечаянно утопить его. У них просторная квартира в Новом Риме. Солнце пробивается сквозь окна во всю стену почти все время в сутках. Золотистые блики невесомо играют на полупрозрачных занавесках. Облицовка ванны из белоснежно-розового мрамора. За окном круглогодично струится морская вода из огромных фонтанов на устиланных брусчаткой улицах. В Новом Риме не бывает холода и непогоды – Терминус неустанно следит, чтобы ни одна буря или северный ветер не пересек границу города. Перси ходит на пары по морской биологии, но чаще дурачится, чем открывает конспекты, и быстро сбегает после последней лекции, чтобы подкараулить ее возле корпуса архитекторов. У Аннабет пары по черчению допоздна, иногда заканчиваясь после захода солнца за римский горизонт. По крайней мере, так должно бы быть. Но на парах она, кажется, давно не появлялась. Время перестало иметь какой-то смысл, пока она пустотой застывала в вечности. Перси кажется, что он наконец-то в справедливо выстраданном раю. Аннабет хочет найти здесь такой же покой, но любая попытка напоминает, что она-то из своего ада не выбралась. Она сбежала из Тартара, но он навсегда обволок ее внутренности копотью. Ей хочется тишины, которую она нигде не может найти. Ей хочется дома, который у нее везде отобрали. В отцовской квартире в Сан-Франциско она никогда не чувствовала себя нужной, словно вторгаясь каждым своим шагом в личное пространство его новой жены и их детей. Лагерь Полукровок – место, которое она любила больше жизни – постепенно все больше становилось чужим до неузнаваемости. Почти все ее друзья и знакомые детства мертвы в нескончаемых битвах. Лагерь полон новых детей, которые, возможно, никогда не узнают за свою жизнь – что такое чувство беспомощности, когда за секунды на твоих глазах монстры перерубают жизни десяткам твоих друзей. В Лагере она сторожила, ветеран, староста, но не герой. Герои не пытаются слиться с собственной тенью – только если это не дети Аида. Дом Афины остается заполненным чертежами и звенящими голосами – но уже безвозвратно чужими. В Новом Риме нормально быть незнакомцами и чужаками – они недавно переехавшие греки, которых бы в нормальных условиях все сторонились. Но еще они псевдо-герои, поэтому им стараются улыбаться – чаще нехотя, через ухмылку. Она не принадлежит этому месту – место это чувствует и всеми силами пытается изгнать ее. Перси, кажется, ничего из этого не чувствует. У него своих проблем по горло, но у него давно уже нет привязки и необходимости в ощущении дома. С его постоянными переездами, скитаниями и приключениями, он не ощущает потребность в доме. Для него надежность создают совсем другие вещи и ценности. Для Аннабет ощущение земли под ногами и устойчивости может принести только дом. Которого нет. Будь проклята Гестия за то, что вообще когда-то появилась и принесла необходимость людям в домашнем очаге. Все в этом месте напоминает ей о том, что она теперь никто. Одна из десятков архитекторов, которые корпят над чертежами в университетских аудиториях и с одинаковой точностью, ловкостью и усердием проектируют планы новых римских улиц. Одна из сотни жителей Нового Рима, заполоняющих улицы, и, готова покляться, почти каждый привнес в процветание города больше, чем она. Одна из тысячи уже мертвых и ныне живущих полубогов, совершивших в миллионы раз больше отважных и спасительных подвигов, чем она. Всегда жить с мыслью, что ей необходимо совершить что-то великое в этом мире. Что она особенная и ее имя обязательно запомнится на века. Запечетлится в книге бесстрашных подвигов всех времен или выжжется в золотом отливе нового, построенного ею, Парфенона двадцать первого века. Иначе какой смысл жить ради одной только жизни? Часы в голове неустанно тикают, напоминания, что ее смертная жизнь с каждым годом протекает все быстрее. Планы по развитию мира нещадно стираются один за другим, оставляя за собой только пустоту и недосказанность. Иногда ей хочется, чтобы все эти планы по покорению вселенной были всего лишь глупым подростковым максимализмом, который все проходят, но от которого, вырастая, все отказываются. И что ей совершенно все это теперь не нужно. Что приоритеты после всего пройденного смещаются и единственное, чего стоит теперь искать – это покоя и умиротворения. Безмятежность жизни и сознания. Но даже с этим она не может справиться. И едкий голос, от чего-то отвратительно напоминающий Геру, в голове неустанно шепчет: «И это все? Не обманывай себя, дорогая. Ты никогда не будешь счастлива в покое». Аннабет не хочется верить, но она знает, где правда. От знаний детям Афины невозможно отказаться, даже если они – причина их погибели. Может, Перси и единственный из них может повелевать океанами и вызывать бури. Но у нее тоже, оказывается, есть свой собственный океан внутри – океан боли из разбитых надежд, несбывшихся планов и пустого отчаяния. Стоит только чем-то тригернуть – воспоминанием, словом, взглядом – и ее внутри захлестывает хуже любого посейдоновского шторма. В кармане джинсов до сих пор есть место для клинка из небесной бронзы. Раньше ей оказалось, что он ей под стать – сама она закалена лучше любой стигийской стали. Только на деле она казалась бесполезным куском людского фарфором. Сыпется не только от физических прикосновений - даже простые воспоминания дырявят насквозь. Перси рядом. Держит ее за руку, не осознавая ее новую хрупкость. Он тоже с криками просыпается по ночам от тартаровских кошмаров и иногда сквозь сон прижимает ее покрепче к себе, будто бы напоминая, что не важно, где он сейчас – в реальности или в гнилой яме – если Аннабет рядом. Если Аннабет рядом, то весь мир по плечу. Аннабет от этих объятий еще больше задыхается. Чувство вины, что не отпустила его руку и повлекла за собой, оставив навсегда шрамы, покрытые коркой, которую как не сдирай – под ней всегда будет кровить. Отправь бы их сейчас в Тартар – и все было бы совсем не так. Перси все так же старался вытащить их к новой счастливой жизни вдвоем, но она? Все так же стремилась спасти его, но не чтобы быть вместе – а чтобы дать ему шанс на счастливую жизнь. У самой бы уже не хватило сил – мертвые душой должны гнить не на поверхности земли. Перси, как и обещал тогда, все еще рядом засыпает под боком каждый вечер. И тогда это заставило ее выжить и выбраться. Ради них. Он рядом, все еще любимый и все еще родной - но достаточно ли этого теперь? Но Перси не ворочается на мятых бежевых простынях в бессоннице от мыслей, которые преследуют ее. А что если? Этот вопрос Аннабет никогда не могла себе задать. Вся их жизнь была предопределена задолго до их рождения – мойры плели полотно из нитей судьбы, оракулы предрекали пророчества, боги безмолвно наблюдали с высоты гор. Вся ее жизнь – это иллюзорность выбора. Ей всегда казалось, что она лидер, который предопределяет и решает свою судьбу, но сейчас от собственной глупости хочется звонко рассмеяться – кажется, единственная вещь, которая могла бы сейчас вызвать у нее смех. Острый, как стекло. Пророчества своими путями всегда приводили ее к намеченным целям. Возможно, поэтому она сейчас чувствует себя такой беспомощной и разбитой. Она, по правде, всегда была ведомой кем-то. Но сейчас Рейчел Элизабет Дэр молчит. Она не знает, кто она. И никогда не знала – у нее не было шанса это выяснить. Если бы она не была полукровкой, то, наверняка, она была бы никем. И без пророчеств и проклятий у нее было бы еще меньше шансов и власти совершить что-то бессмертно-запечатлённое в вечность. Кем бы она была? Возможно, безымянной никем. Возможно, собой. Теперь-то она никогда этого не выяснит. Последние дни она все чаще засиживается в ванной, рисуя причудливые узоры руками по глади остывшей воды. Отгоняет навязчивые мысли тут же утопиться. Когда совсем накатывает, то окунается поглубже с зажатым носом и со всей силы кричит. На поверхности раздается лишь только раздражающее бульканье, и она надеется, что Перси его не замечает. По крайней мере, если он делает вид, то довольно правдоподобный. Перси ничего не стоит, чтобы вспомнить, кто он такой – достаточно лишь окунуться куда поглубже в морской залив и почувствовать мощь мировых океанов в своем теле. Аннабет бы хотелось чего-то подобного – постоянного напоминания, что она дочь богини и все же какая-то героиня битв последних лет. Но ничего. Ни талантов, ни власти, ни стихии, ни силы. Только выжженое поле пустоты в глазницах. Вряд ли о таких героинях напишут греческие предания. Иногда она пытается вспомнить, кем она была до всего этого. До открытия в семь лет, что ее мать далеко не обычная смертная, покинувшая ее при рождении. До того, как Хирон, встретивший ее впервые в лагере, грустными глазами провожал ее вплоть до судьбы шестнадцатилетнего спасения мира и – наверняка он и это знал – потери себя. Не то чтобы она была счастлива первые семь лет своей жизни. И помнит она их смутно, и не помнит особых проблесков смеха и радости. Но она должна была быть собой. Не тем, кем ее позже сделали. До одури и невозможности обычной – а значит собой. Кем она тогда была? Как-то сумеречным вечером Перси все-такие заглядывает в ванную, учтиво при этом предварительно постучав по приоткрытой двери. И откуда только в Перси успела взяться учтивость? Может, кроме потери себя за это время, она успела потерять еще и нового его. Эту мысль точно хочется отогнать от себя как можно дальше. Он, наверное, опять справедливо думает и проверяет, не успела ли она утопить себя за последние сорок минут. С огромным сожалением выдыхая, она напоминает, что все еще здесь. В голове почему-то засела дурацкая фраза «возвращаться к истокам» - наверняка тоже корнями древнегреческая – и никак не уходит из головы. Все клубится и клубится внутри. Перси выходит, а потом неожиданно слышит из-за двери ее тихий голос: - Я хочу съездить в Сан-Франциско. Домой.