Рапунцель

Хэнк устало отодвинулся от монитора. Он сделал всю домашку. Всё по дому тоже. Всё вымыто. Чисто. Даже посуды нет. А отец в ночную. И дома пусто, тихо. Гадко. Боря одиночества не любил и побаивался даже. Но он привычен к маске непроницаемой, за которой скрывается. Только один человек знает, какого это. Киса. Точнее, Ваня Кислов, кого все зовут коротко. И лишь Хэнк себе позволяет временами тихое: Вань. Вот Ваня и нашёл его лет в 14 на пирсе курящим. Молча присоединился и слушал. Борис только в ответ слушал. Они привычны делиться всем. Друзья вроде бы… Только именно от взгляда Ваниного сжимается всё внутри, и как волной накрывает тебя. Глаза его что трава зелёная, поросль, как весной. Он сам весна, а Хэнк же сравнивал себя с выгоревшей зимой, январём. Осень это Мэл, даже не обсуждается. Гена — лето. В ответ словно на мысли слышится лёгкий щелчок в окно. Это комок земли. Киса. Ну кто ещё? Хэнк усмехается, подходит, открывает балкон и свешивается. — Рапунцель-Рапунцель, спусти косоньки свои. — Чего? — смеётся Боря. — Косоньки спусти говорю, придурок. Хэнк ржёт, почти как лошадь, потому что ну невозможно. Ваня умеет смешить, умеет появиться и развеять всё плохое. В душе вырастить что-то яркое и светлое, как сама жизнь. Он один такой в их компашке. Боря достаёт простыни, связывает, кидает их, проверяет, крепко ли, держит. — Ну лезь, прекрасный принц, в темницу. Киса тоже смеётся. Он на принца не похож. Это Хэнк всем удался — фигурой, лицом, даже волосами — светлые, как надо. Есть ли сказки про принца и наркошу или хотя бы сына полицейского с наркошей? Киса был уверен, что в Европе уже давно придумали такое. Он пиздец как в Хэнка влюблён. В каждую детальку. Даже в то, что тот довольно холоден, чёрт возьми. Всё равно для Кисы это было чудесно. А Хэнк думал о том, что ему так нравится Ванечка. Он был одним сплошным сгустком эмоций, таким невероятным. И вот Киса заполз, стал на карниз и чуть не упал. Хэнк его подхватил и так и оставил в руках. Ваня усмехнулся. — Обычно принцессы в руки падают, а не принцы. — Ну иногда ради принца можно и на руках его подержать, — парировал Борис. Они простояли так секунд пять, глядя в глаза. Эти искорки между ними заставляли парней друг на друга смотреть и улыбаться. Но так долго быть не могло, да и Борис смутился немного. Он поставил Ваню, а сам поспешил достать все простыни, по которым тот и залезал. За это время Киса достал пива, томатного сока, сухариков с чипсами из рюкзака и накрыл стол, сбегал за стаканами и тарелками. Хэнк, когда подошёл, улыбался. — Ну ты мастер накрывать поляну. — А то! Киса на все руки мастер! — смеясь, ответил Боре Ваня. Они немного поспорили, что посмотреть. Выбрали Доктора Стрэнджа, обе части, и Форсаж: Токийский дрифт. Они ж не Мэл, не такие литераторы. В итоге, сидя в полуобнимку (им правда было так комфортно, потому что у Кисы голова словно точёным пазлом вписывалась в ложбинку возле шеи у Хэнка, а 《жопой своей тереться》тоже не нужно было, спина удобно держалась за счёт головы, хотя Ваня бы сел на колени к Боре, лишь бы поцеловать, но он разве скажет) парни смотрели фильм и обсуждали. — Не, ну говно, как она справилась по щелчку с сильнейшими? — Ахиллесова пята, — отвечает Хэнк Кисе. — Чего-чего пята? — Ну, слабое место. Короче, нелепая смерть, потому что, ну, так можно. Это как выжить во время чумы и свалиться от гриппа. Бывает. Ваня вздыхает и качает головой. — Эт чё, грипп опаснее наркоты что ли? — Выходит, — чуть усмехнувшись такой логике, отвечает Борис. Киса о чём-то долго думает. Хэнк чуть напряжён, но виду не подаёт: если того заняла какая идея, он всё равно её осуществит или скажет то, что хотел. Ваня, наконец, находит слова и говорит: — А твоя пята? — М? — Ну, твоя слабость… Хочется ответить как в песне Алёны Швец — кудрявые мальчики, но им нравятся другие девочки. Конечно, Боря видел всё. И все те поцелуи пьяные, и под наркотой… — Не знаю, — наконец, честно отвечает он. Киса привстаёт, так, чтобы глаза голубые Хэнка видеть. Пиздят как дышат, в них как раз-таки ничего не прочесть, это вон карие глаза Анжелки все эмоции на раз, на щелчок выдают, что там Боря думает — одному Господу Богу ведомо. — А моя — ты. Вот тебе плохо, и мне плохо. Хэнк даже не знает, что сказать, он вздыхает слегка, тяжко, будто в прорубь ныряет, да и то, там, сука, менее страшно, чем сейчас. Вдруг не так понял. Он тихонько касается чужих губ своими, лишь немного целуя, слегка, будто давая возможность ещё сбежать. Глаза не закрывает, боится. Киса же чуть ухмыляется, будто ответ получил, притягивает к себе Хэнка ещё ближе и только углубляет поцелуй, глаза прикрывает. 《Мы ж вроде не геи, что не так пошло? 》— успевает пронестись абсурдная мысль у Бори, но он её гонит. Тупость. Разницы вообще нет, просто это Ваня, его человек, видимо. Его принц для него, Рапунцель. Хэнк пахнет корицей, откуда только набрался, а губы яблоком отдают, сладко-кисло, вкусно, как ни с кем. Вот как желание выглядит, видимо. А Боря думает, что от Вани будто ежевикой с жвачкой бабл гам пахнет, и на вкус так же, и это вся натура его — колется, а сам раним до невозможности, весь из себя эмоция, оголённый проводок. Иногда косоньки вовремя спустить нужно.