Сто лет наказания

Прыгая из окна, умудрилась сгруппироваться, приземлилась на обе грубые подошвы. Волна тёмных волос упала на глаза, пришлось стряхивать. Привела их в ещё больший беспорядок, но это не стало самой важной проблемой. Сердце колотилось, а хотелось, чтобы нет. Ощущение его в груди каждый раз было странным, потому что говорили же — бессердечная. Дёрнула юбку вниз, ненавидя. Мелкий, где-то метр на метр, город жил свой очередной день. Гудел, задыхался от газов и не знал, какое зло притаилось за углом. Хотелось растереть его в крошку кулаком, а потом смахнуть в ближайшую лужу. Будто он заслуживал чего-то другого. Сюрреалистичный город, сюрреалистичные люди, не умеющие быть. Попыталась угомонить эмоции, потому что от них было некомфортно. Привыкла не чувствовать вообще ничего. Щёки впервые в жизни слегка выглядели раскрасневшимися. Боялась, что кто-то заметит и поймёт, что всё-таки живая. Но — не живая, нет. То, что крутилось вокруг, было сложно назвать жизнью. Так, эмоциональные качели и карусели для тех, кому за. Выглянула из-за стены, на которой нервно отпечатался контур тонкого и почти прозрачного тела. Вокруг пахло чем-то цветочным. Цветочным и знакомым, что по привычке захотелось заткнуть нос. И только ведь потянулась, чтобы прижать ладонь к лицу, пряча его добрую половину. Но тут — рука. От касания этой руки была дрожь и то самое движение плеча вверх, которое как бы подсказывало, что испугалась. А в голове мысль — нельзя показать свою слабость. Сделала невозмутимое лицо, будто знала, что будет поймана вот так глупо. Обернулась резко, пробивая взглядом насквозь директрису. Но та не отшатнулась, не вздрогнула, бровью не повела. В ней был стержень, который на секунду восхитил и захотелось поаплодировать. Лариса любила вытряхивать пыль из таких несносных. Она держала на коротком поводке, приближая к уху алые губы: — Вы будете наказаны, мисс Аддамс, — её голос отдался внутри раскатом грома, пробежался по венам. Зашевелил волоски на затылке, сковырнул незажившие раны. Сцепил лёгкие, отобрав последний вдох. Едва не задохнулась, поняв, что директриса непозволительно, интимно близко. И удивилась, что не смогла оттолкнуть: ни взглядом, ни словом, ни рукой, которая заболталась в воздухе, перебирая складки на юбке. Сердце заклокотало ещё сильнее, его стало слышно. Немая сцена стала невыносимо долгой, потому что просто забыла свои слова. Судорожно, волнительно, нетипично начала вспоминать, как дышать. Что делать. Почему не стоит бежать. Злости не было. Взгляд директрисы, устремлённый в точку несуществующей души, выбивал почву из-под ног. Не хотела, но чувствовала, как слабеют ноги и чувство собственной важности на фоне неё уменьшается. Киношно быстро растёт вниз. Вскинула палец вверх, прерывая поток глупостей в голове. Тряхнула косами, за которые ни разу не дёргали, и сквозь зубы осторожно: — За что? — прекрасно понимая, за что и почему. Директриса фыркнула, и её экспрессией чуть не снесло с ног окончательно. И без того еле держалась, а тут вообще чуть на колени не упала перед ней, надеясь помолиться, как на чёрта с иконы. Индифферентность улетучилась, остался странный спазм в груди, скатывающийся к животу. — За всё хорошее, мисс Аддамс. И на сто лет вперёд, — длинные пальцы подтолкнули в пасть города, вынудили выйти из укрытия. Проткнули. Самолюбие засочилось сквозь, покидая тело. — Наказание — класс коррекции, который находится в м о ё м кабинете, — смаковала блондинка слова, находилась где-то рядом. Под лопатками жгло от её рук и, если бы было возможным, губ. — Весь день Вы будете сидеть над учебниками под моим неусыпным контролем, — толкнули в машину. Дорога до того, куда обещала — «больше никогда», была вся в ямах и сожалениях, что не вышло удрать. И ещё немного взглядов на руки директрисы, которая молчала, специально не смотрела, красивыми пальцами и запястьями манила на то, чтобы совершить преступление. Сглатывала слюну, не веря самой себе. В детстве отправляла кукол на костёр святой инквизиции, подвешивала брата вниз головой. Играла с пилами, молотками, хранила в кармане коробок с пауками. Выгуливала скорпиона и вздрагивала, когда весна приближалась. Теперь же вздрагивала, когда директриса приближалась. // Бросила на блондинку взгляд. Почудилось, что поняла, почему мать опускала глаза при упоминании Ларисы. Экзальтированная, будоражащая кровь, далёкая, как кольца Сатурна. Опаляющая кончики ресниц и разговаривающая поистине королевскими интонациями. Не принадлежащая никому. Пожалуй, её красные губы — единственная неброская деталь в ней. Тупила в учебник, страницы которого не хотели говорить. Директриса тоже не говорила. В принципе, ни словом не обмолвились с момента, когда вернулись в школу, поднялись к кабинету. Стало даже как-то уютно в этой звонкой, словно пощёчина, тишине. Решила тоже её сохранить. Созидательно выдержать, нанизывая мысли на тонкую нить. Долго не просидела. Заговорила не своим голосом: — Зачем Вы меня остановили? — вопросительно вскинутая бровь была побеждена вздохом. Очередной тяжёлый, отбрасывающий оружие в стороны. Выворачивающий наизнанку белый флаг. Менее уверенно, раскачивая тряпочкой поражения: — Со мной проблем больше, чем пользы. Просто бы дали уйти, — попытка с вызовом встать, подойти к её столу. Но к своему стулу будто приклеена, смогла только поёрзать на месте. Как же нервно было дышать с ней одним воздухом... Он — заразный. Она — роковая. Раковая опухоль, поражающая головной мозг и смысловую нагрузку всей истории. — Ваши родители, мисс Аддамс, шкуру с меня в таком случае спустили бы, — ладонью директриса сдвинула бумаги в сторону, обнажила зубы. Всё в ней было привлекательным и отталкивающим. Мысленно сделала тому, как она манипулирует, играет и соблазняет своим авторитетом, комплимент. Директриса выплыла из-за стола, каблуки по сердцу отбили дробь, стирая пыль со старых половиц. Она зачем-то подошла ближе. Пока не привыкла, что Лариса нарушает границы, влезает под кожу и заживает там, как татуировка. Воздуха рядом с ней, точно в гробу, — кот наплакал. — Не смогли бы, — усмехнулась, сдерживая дрожь. Дрожала бы? При ней дрожала бы, как последняя осенняя кленовая фигура. Дрожала при ней без «бы». Директриса задумалась, уставившись в пустоту. Подняла голову, оценила её острый подбородок. Сильные, красивые руки на плечах, и от них уже даже и не было так не по себе. От них тепло по косточкам, и всё внутри напоминало облако, на котором живёт Инид. Опять застучала тяжёлыми губами: — В нашей семье только я это делаю: родители брезгуют, брат — идиот. Так что Ваша шкура осталась бы при Вас, — ощутила, как сжимаются ладони. Форменный пиджак взмолился о пощаде, когда нажим увеличился. Деть себя было некуда. Слова — спусковой крючок, за который было подвешено самообладание директрисы, самообладание обеих, если хотя бы чем-то в этом мире обладали. — Один плюс к Вашей карме, мисс Аддамс, — Лариса наклонилась так, что уголок губ попал на висок. Там — красная метка, словно пулевое ранение в голову. — Но Вас это, откровенно говоря, не спасёт, — усмешка. Усмешка. Усмешка. Была одна, но эхом, чередой они отдались в сознании, и захотелось заткнуть уши. Захотелось обхватить себя за колени и, раскачиваясь из стороны в стороны, быть забранной врачами. От такого лечат ли? Губы двинулись дальше. Ниже. Единственная мысль — следы красной помады от уха к воротнику, и их будет видно. Не боялась мнения окружающих, но боялась, что кому-то понадобится тоже. Кто-то придёт и будет претендовать на эти поцелуи. Тошнотворно представились лица школьных подхалимов, плюнуть бы в них. Мерзкие людишки, эфемерные существа. Остановила демагогию, одёрнула себя, попыталась расплавиться. Это не было сложно. Руки директрисы запутались в пуговицах рубашки и обругали её всю, открывая под полами бледную кожу. Ярёмная впадина, ключицы, плечи. Касания губ и дыхание блондинки, решившей больше собой не владеть, были везде и нигде одновременно. Пыталась перехватить пальцы хоть раз, но они бабочками и мотыльками перепрыгивали, перескакивали. Они с груди спускались ниже, потом возвращались. Они точками и запятыми изучали тело, которое подавалось им навстречу. Дышала тяжело. Еле сдерживала себя, чтобы не взорваться. Новые, незнакомые ощущения лавиной накрывали, не давали прохода. Запустила свои пальцы в причёску блондинки, растрепала, чтобы прижать к себе сильнее, неистовее. Она, привыкшая контролировать, шла туда, куда вели. Она двигалась поцелуями так, как подсказывали. Нравилось управлять директрисой хотя бы в такую секунду. Полустоны распаляли желание, оставляли следы мурашек, усиливали пульсацию крови и тока в венах. Невыносимо было ждать. Было душно, было влажно. Знала в теории, как должно вести себя тело в такие моменты. Не понимала, что происходит с собственным телом. Тяжёлым грузом что-то опустилось к низу живота, куда опустилась рука директрисы, приподнимая подол юбки. Дилемма: и стыдно, и хочется. Собственной рукой прижала ладонь Ларисы так, чтобы она тоже всё это ощутила. Что? Дрожь? Дрожь. Подняла взгляд, поняла, что облажалась. Пока директриса смотрела, думая, какое наказание придумать, придумала его сама. Смешная. И ещё брата идиотом называла. — Вы будете наказаны, мисс Аддамс, — Лариса улыбнулась плотоядно, хищно, колоссально. Покрутила шестерёнки в голове — в принципе, знает, за что, почему и как. Вопросов нет.