не для слабых.
13 апреля 2025 г., 14:49
Танцы на стеклах — танцы не для слабых.
Танцы без правил, ты так не смогла бы.
Танцы на стеклах — я бы не исправил.
Обшарпанная дверь, выцветшие наличники. Тусклый свет освещает летающую пыль, заполняющую пространство. Горло першит. Некогда дубовая дверь насыщенного тёмно-коричневого цвета встречала Его. Каждый вечер пропускала в тёплый дом, наполненный звонким смехом, запахом вкусной домашней еды, от которой по подбородку едва слюни не стекали, непрекращающимся гомоном. Суетой. Такой привычной, родной. В их доме. В месте, куда хотелось возвращаться после напряжённого рабочего дня, деловой встречи или пятничных с друзьями. В месте, где не осталось ни голосов, ни звуков — только тишина. Родной, наполненный жизнью, светом, окутываемый любовью, за вечер опустел. Превратился в голый. Тёмный. Чужой. Вязаные пледы, неаккуратно сложенные на подлокотниках глубоких потёртых кресел, когда-то создававшие уют, сейчас вызывают глухое раздражение. Уродливые свитера, накинутые на спинки, пустые вешалки в пыльных шкафах, грязная посуда в раковине, ветхие деревянные полы, отзывающиеся скрипом на каждый шаг — всё, всё это выжигает глаза. Так неправильно. На замызганной плитке на кухне тёмное липкое пятно и осколки любимой кружки. Пальцы, онемевшие и посиневшие, не удержали. Глаза следили за летящей вниз кружкой, но не могли сфокусироваться. Не смогли. Взгляд цепляется за перевёрнутый журнальный стол, окружённый осколками оргстекла, тарелок, цветочного горшка и мерзкой кашей из когда-то бывшего торта и земли. Сверху, как вишенка, листья цикламена. Нежно-фиолетовый. Оставила. Разряженный телефон бессмысленно лежит на столе. Последний раз, когда экран горел слабым-слабым голубым свечением, уведомлений было больше четырёх сотен. Камин, пыльный, испачканный в саже, залитый красным вином, осколки от бутылки которого валяются на деревянном полу, запечатан и не использовался много дней. Память не подсовывает точное количество — незачем, только лишь побередить рваную рану. Взгляд цепляется за бейджик, зацепленный на спинке перевёрнутого стула. «Гермиона Грейнджер-Малфой.» Смешок вырывается не изо рта — из груди. Женщина присаживается на корточки, проводя пальцами по пластику, собирая неприятный сор подушечками, оставляя за собой светлые полосы. Тело, словно примагниченное, тянется в небольшую гостиную по правую сторону от входа. Фотографии, стоящие в рамках. Вырезки из газет. Колдографии. Везде счастливая чета Грейнджер-Малфой. На большинстве семья из трёх человек. На нескольких — из четырёх. Самая любимая колдография стоит на полке. Чуть выше уровня глаз. То была июньская среда, совместная семейная вылазка на маггловское озеро. Гермиона сидит на причале на корточках, разбрызгивающая воду ладонью, с распущенными кудрявыми волосами и сияющими глазами, которые смотрят на маленького сынишку. Он неуклюже стоит, поддерживаемый с двух сторон матерью и отцом, и с искренним любопытством смотрит на волшебство, которое мама творит рукой без всякой магии. Смеётся заразительно. Так, как умеют только маленькие дети. Папа смотрит на маму с широкой улыбкой на бледном лице. На левой руке поблёскивает помолвочное кольцо из белого золота. В тот же день Гермиона узнаёт, что беременна. Кольцо на безымянном пальце ощущается совсем иначе. Женщина потирает его и с глубоким выдохом снимает, прокручивая на пальце. Украшение блестит в отражении мраморной поверхности камина. Гермиона переводит взгляд на любимое колдо. Глаза застилает влага. Рядом с колдографией стоит фото с их женитьбы. Тринадцать лет прошло с того момента. Чёртову дюжину лет по крупицам, по кирпичикам выстраивать жизнь и взаимопонимание, создавать уют, работать над собой, чтобы в конце концов кто-то из них сдался. — Драко, нам нужно поговорить. Мы больше не можем игнорировать слона в комнате. — Ты права, — усталый тон режет слух, но понимание ситуации не приходит. Все слова скатываются в какую-то кашу, которая приводит к тому, чего они оба так желали и чего так боялись. Кажется, что всё это — неудачная шутка, розыгрыш, всё, что угодно. Пожалуйста? Это не было шуткой. Не было розыгрышем. Но было жирной точкой. Единственное, что пробивалось крупицей радости сквозь всю мутную толщь негатива и липкой пустоты, — осознание, что дети с родителями. Им не придётся видеть Гермиону и Драко такими. Не придётся видеть, как с оглушительным грохотом рушится их семья, оставляя за собой звон в ушах и пелену перед глазами. Сухой ком в горле. Они были обречены. — Любовь никогда не проходит бесследно, — Гермиона пожимает плечами, приподнимая уголок губ. Один и тот же вопрос от разных людей. Один и тот же ответ. Как по методичке. Женщина поправляет пиджак и слышит свою же мысль: «Моя всепоглощающая любовь в одночасье стала для меня нестерпимой болью». Слова, пропитанные жалостью и сочувствием, вызывают лишь тошноту и желание поскорее закончить беседу. Лифт в Министерстве отсчитывает количество этажей. Слишком много. Долго. Душно. — Мы не справились, — Гермиона берёт себя в руки, обращаясь к собеседнику, который раздражает одним своим присутствием, и продолжает как ни в чём не бывало: — Так бывает. Потускневшая палочка лежит на заляпанном столе. Ладони цепляют мягкую плотную ткань штор, оттягивая к краю гардины. Уличный свет режет глаза. Небо, затянувшееся облаками, ветер, треплющий макушки не успевших пожелтеть деревьев, кустарников, редкие прохожие с угрюмым лицами и ссутуленными спинами. Им не нужно улыбаться. С ними не нужно разговаривать. Гермионе они нравятся. — Будь собой, — просил Драко, заправляя непослушные кудрявые пряди ей за ухо, и оставлял невесомые поцелуи, наполненные щемящей нежностью, на носу, щеках, висках, макушке. — Не нужно притворяться. Не со мной. Не держи в себе. Отпусти. Расскажи мне. Мешки с мусором летят в уличные баки. Женщина провожает их пустым взглядом. Некогда любимая чёрная водолазка душит. Сдавливает. Горло обжигает нехваткой кислорода. Гермиона резко снимает кофту, откидывая её к двери, и остаётся в одном спортивном топе. По телу пробегает дрожь: сквозняк неприятно лижет кожу, опаляя её. Лёгкие обжигает при каждом вдохе. По виску стекает капля пота. Взгляд не может сфокусироваться на чём-то одном. Очередной вечер после мучительной работы высасывает оставшиеся силы. Мышцы ноют после самых лицемерных дней в её жизни, когда внешне ничем не изменившаяся Гермиона Грейнджер-Малфой всё так же улыбается и прекрасно ведёт дела, ни единой морщинкой не выдавая своего состояния, когда хочется кричать. Бить, рыдать, орать. Не хочется только домой. Куда угодно, но не в пустой разгромленный дом. Сил убраться нет. Гермиона заставляет себя вставать по утрам после бессонных ночей, умываться и есть, только потому что надо. Потому что по-другому нельзя. Сна нет. Слёз тоже — только непрекращающееся раздражение и жжение в глазах, словно песка засыпали и спички вставили, чтобы веки не закрывались, растягивая мучение на долгие минуты. Желание ничего не чувствовать разрывает череп, раздрабливаемый спутавшимися мыслями. Каша. Но одна мысль выбивается — её Гермиона может определить точно и сразу. Не нуждается в подтверждении. Аксиома. Не жалеет. Ни разу. Их отношения свернули с пути и зашли в тупик уже давно. От былых искренности и стремления к развитию их отношений не осталось и следа. Только ложь, ссоры перед детьми, крики и беспочвенные претензии. Одинокие ночи на кухне в компании сигарет и слёз стали вечным спутником Гермионы. Шёпот в светлую макушку сына: «Подрастёшь — поймёшь. Я позже вам всё обязательно расскажу, хорошо? Обязательно. Позже.» Отметины на руках, скрытые длинными рукавами и маскировочными чарами, от затушенных сигарет каждый раз, когда собственноручно передавливала себе горло, пытаясь спасти разрушающийся брак. Сжимающееся сердце при виде мужа: нездоровая бледная кожа, мешки под глазами, вечное глухое раздражение и вселенская усталость в потухших глазах, потерявших былой задорный блеск. Драко тоже сначала пытался спасти падающий карточный домик, отлавливая летящие карты и выстраивая заново, но не обращая внимания на то, что все карты дотлевали свои часы. Супруги пытались спасти то, чего спасти уже нельзя. Они вместе танцевали на раздробленных костях вперемешку со стеклом. Вот только Гермиона отплясала каждую чёртову ноту до последней. Содрав стопы в кровь, собрав кожей все осколки, пропитав кости кровью и потом, чтобы заслужить своё счастье. Драко же сошёл с паркета на пятом ошмётке, предоставив жене в одиночку разгребать их дерьмо и опустив руки. — Мы справимся. Вместе, — когда-то шептал юноша, прижимая совсем ещё зелёную Гермиону к своей груди. Поцелуй в макушку. Нежный — в губы. — Обещаю. — Вместе, — девушка смеялась и подставлялась под поцелуи, прижимаясь сильнее. К теплу. К заботе. К любви. К надежде на совместное будущее. Вокруг них будто никого больше не существовало. — И я обещаю. И словно воздух их окрылял, и море им тогда было по колено. Они не обижались друг на друга, их не утомляли ежедневные бытовые задачи, недоразумения, которые они проговаривали на месте. Они были одним целым, растворяясь друг в друге. Одним целым и сгорели. До тла. Гермиона сдёргивает с дивана когда-то бывшее пёстрым пыльное покрывало, отбрасывая его в кучу мусора, левитирующего в мусорный бак, и стелет новое, аккуратно разравнивая по сидению. Небрежно закидывая подушки и осторожно сажая детские мягкие игрушки, Гермиона захлёбывается чувством вины перед детьми, глотая сожаление и позволяя мрачной пустоте заполнить всё тело. Пыль впитывается в тряпку, оставляющую за собой разводы на каменной поверхности камина. Ткань стирает грязь так же, как время, проведённое за уборкой в компании непрекращающихся мыслей, — пелену с глаз. Вместе с чистотой в дом возвращаются свет и тепло. Мягкое, такое естественное тепло, окутывающее своей нежностью и согревающее. Солнечный свет, проникающий через окно, отбрасывает причудливые тени на яркие глубокие кресла. Сочные цвета кажутся тусклыми, откликаясь внутри разочарованием и одновременно с этим пустотой. Тянущим вакуумом. Резные наличники обрамляют входную дубовую дверь. Бесцветная. Дом уже убран и все следы душевного раздрая Гермионы хранит лишь в воспоминаниях, когда дверь пропускает в тёплый дом двоих непосед, приносящих с собой гомон, заливистый смех, такой, какой бывает только у детей, и привычную суету. Вместе с этим натянутую улыбку матери, беспокойные взгляды бабушки с дедушкой и бесконечные рассказы о поездке. Виски отдают болезненной пульсацией, ставшей уже привычной. Под веки словно песка насыпали. Когда дом погружается в тишину, лишь на кухне остаётся гореть свет. Гермиона прикрывает глаза, когда жжение в них становится невыносимым, и чувствует прохладную, но обжигающую каплю, оставляющую за собой солёную дорожку на коже. Перед глазами их последний разговор, в ушах сквозь толщу воды отголоском отдаются все их слова, сказанные в тот вечер. Гермиона жмурится, думая, думая, думая. Вместе со слезами её покидают все силы. Вместо ярких эмоций, согревающих сердце, пеплом тихо оседает морозная тоска. Какими бы сильными, искренними и глубокими ни были бы её чувства, после них остались только разочарование и пустота. На задворках сознания мысли путаются в убогий грязный ком. Сигарета рефлекторно тушится о запястье и летит в мусорку, как только светлая макушка появляется у входа. Грейнджер-Малфой каждый раз чувствует себя оленем в свете фар. Мальчишка семенит к матери и забирается на колени, цепляясь руками за шею. Гермиона давит колючий ком, вот-вот готовый перерасти в рыдания, и утыкается носом в кудрявые мягкие волосы. Карамель и жевательная резинка. — Мам, я переживаю за тебя, — сдавленный голос сына как спусковой крючок для обжигающих слёз. — Что случилось? — Ничего, малыш, — Гермиона покрепче перехватывает сына и подзывает к себе такую же светленькую дочь, уже маячившую в коридоре. Дети умещаются на коленях и смотрят большими глазами преданно и взволнованно, вызывая новый подкатывающий к горлу ком. Женщина душит истерику в зародыше и улыбается, ощущая влагу, неприятно стягивающую щёки. — Всё хорошо. Маме просто нужно время. И всё наладится, вот увидите. — Обещаешь? Гермиона отрешённо смотрит в отражение стеклянной двери серванта поверх голов своих детей и сломлено выдыхает, когда младшая задаёт этот вопрос. В голове красным цветом бьёт тревога, заставляющая переключить внимание на детей и постараться отпустить их отца. В груди разгорается адская боль, волнами накатывающая по всему телу. Боль от ничего, от пустоты, образовавшейся после разрыва с некогда любимым человеком. По её инициативе. Дети с папой видеться будут, это безусловно. Они ни в чём не виноваты. Это вина родителей. Гермиона вдруг кристально ясно осознаёт всё, что привело их жизнь к этому. Каждую деталь, каждую ситуацию и проблему, каждое неверное решение, каждую бессмысленную попытку. Они с Драко были обречены, вот и всё, но на детей это распространиться не должно. В рот словно насыпали стекла. Обещание самой себе выжигает глаза. Гермиона ставит окончательную точку. Голос подводит, когда женщина выдыхает одно-единственное слово, ощущая его каждой клеточкой сухого горла и неповоротливого языка: — Обещаю.
