Lampyridae

      Крыша до сих пор протекает, отмечает Ганнибал, добавляя на сковородку нарезанный хлеб. Если прислушаться, то за рёвом ветра можно услышать, как наверху работает Уилл. Через окно на кухне виднеется тень стремянки. Снегопад заглушает шаги, но не звуки ударов молотком.       По радио предупредили о сильных морозах. Ганнибал возится с чайником на плите, и уже в третий раз проверяет небольшие канистры с топливом, аккуратно упрятанные в шкаф. Этого точно хватит на следующую неделю — пока не утихнет буря.       Обычно тревожность ему не свойственна. Ганнибал всегда безупречно контролировал себя, ему легко давались ответственность, влияние и власть. Но чудовищность стихии он одолеть не способен. Слова бессильны против ветра, искусные руки не помогут избежать резкого похолодания, нет ни единого способа ранить метель скальпелем.       Так что он направляет все силы на приготовление еды. На то, чтобы воскрешать в памяти рецепты причудливых блюд и воплощать их в жизнь на этой ветхой кухонке, такой старой и тесной. В последний раз деньги вкладывались в это место больше двух десятилетий назад, и каким-то образом, несмотря на все протечки и сквозняки, оно справляется с суровостью климата намного лучше, чем Ганнибал ожидал.       Он переворачивает хлеб на противне и проверяет время на таймере.       Скоро, когда он накроет стол, можно будет звать Уилла домой, обратно к теплу, сытному ужину и его любящим объятиям. Ганнибал будет смотреть, как он ест, и сам почувствует насыщение, как будто Уилл кормит его.       Возможно, потом он даже наберет ему ванну. Омоет его кожу, разгорячённую ветром, тёплой водой, словно благоговейными прикосновениями, пока Уилл не забудет, что такое холод, пока не передумает снова выходить из дома, где его всегда будет греть камин и забота Ганнибала.       Да, думает Ганнибал, ставя большую кастрюлю с водой разогреваться на плиту. Ванна будет очень кстати.              Маленькая кухня наполняется ароматом свежего хлеба и медленно жарящегося мяса. Ганнибал шагает по коридорам своего разума и строго, испытующе дёргает каждую дверную ручку. —       Шторм продолжается почти всю неделю. Ганнибал изо всех сил старается придерживаться привычного распорядка коротких, тёмных дней; он просыпается рядом с Уиллом, и они занимаются любовью, неторопливо и неуклюже, смаргивая с глаз остатки сна. Завтрак обычно незамысловат: домашний хлеб и разные виды консервов, варенье и магазинные полуфабрикаты, которые так нравятся Уиллу.       Они моют посуду, а затем Уилл ускользает наружу — к холоду, снегу и кинжалам-сосулькам — чтобы продолжать ремонт крыши или рубить дрова для камина. Пока его нет, Ганнибал сидит в крохотной гостиной и делает вид, что читает. Слова плывут, меняют форму, искажаются, и он пускает это на самотек, безмолвно наблюдая.       Чаще всего он бродит по коридорам своего Дворца, растворяясь в воспоминаниях о солнце и кубинской воде, которая к концу лета всегда была теплой.       Иногда с ним Эбигейл, одетая в обычные шорты и майку, шрам на ее шее практически не зажил. Иногда он устраивает званые ужины для воображаемых гостей: он готовит, готовит и готовит, пока на столе не останется свободного места для новых блюд. Иногда он даже окружён собаками, что постоянно стучат когтями по деревянному полу и глухо бьются хвостами о мебель.       Уилл всегда с ним. Рядом с ним, под ним, на нём, хохочущий, стонущий, улыбающийся, плачущий, раскрасневшийся от наслаждения или гнева. Всегда прекрасный. Всегда его. Его великолепное драгоценное создание.       Это не худший способ скоротать время, пока Уилл не вернётся ужинать, разрумянившись от холода. Ганнибалу почти удаётся не обращать внимания на грохот других дверей в его сознании, тех, что прочно закрыты, заперты на несколько оборотов и заколочены досками.       Почти. —       К сожалению, разум Ганнибала начинает привыкать к давно погребенным воспоминаниям. Когда сон вступает во владение, он, как изворотливый вор, крадёт контроль и вихрем проносится по коридорам Дворца Памяти только для того, чтобы найти ключи и отпереть все двери, которые Ганнибал так старался спрятать.       Тогда его окружает нечто изломанное и прекрасное, острое как нож и пульсирующее как далекие проблески света.       Как светлячки. —       Тишину на кухне всегда что-то нарушает. Кран протекает и капли падают в неровном ритме, от ветра дребезжат окна. Хлипкое стекло, обрамлённое полусгнившим деревом. Здесь нет теплоизоляции — ни двойного остекления, ни подогрева пола, как прежде в его доме в Балтиморе. Холод проникает под двери, тянется к оконным рамам и просачивается сквозь щели, как вода.       Уилл упорно продолжал попытки сделать это подобие кухни хоть немного уютнее. Ганнибал не мог винить его в этом, да и не хотел. У плиты стоит пара терракотовых кружек, на стойке — незамысловатая разделочная доска, Уилл заботливо вырезал ее сам.       Старый уличный фонарь освещает двор и монотонно падающий снег, устилающий крышу маленького кирпичного дома. Освещение в этих краях всегда было нестабильным, а сейчас, когда на улице злополучная метель, оно в который раз с гулом гаснет и вновь вспыхивает, словно мотылек, исступлённо бьющийся рваными крыльями в раскалённую лампочку. Слабые лучи света едва пробиваются сквозь вереницы тщедушных сосенок.       Капли пота выступили у него на затылке, рубашка прилипла к груди. Холод с хищным оскалом набрасывается на него и впивается острыми зубами в кожу, пока она не сморщивается.       Странная тишина превращается в скрежет. Грохот. Вой ветра и шипение диких зверей заполняют собой все пространство в залах его Дворца.       Двери распахиваются настежь.       Музыка с поцарапанной пластинки смолкает.       Деревянная хижина прогнила от сырости. С каждым днем она все больше разваливается под собственным весом, сквозь щели внутрь проникают кусающиеся снежинки. Иногда он думает, было бы в лесной чаще теплее, если бы высокие ели укрыли его своими мохнатыми лапами.       Они смеются над ним, когда он умоляет, когда потолок обвалился настолько, что добрая половина подвала погребена под слоем снега. Когда он не отступает, они выволакивают его наружу, бросают на лед, снег и холод в одной только рваной, сырой одежде.       Меньше ртов кормить, посмеиваются они.       Его желудок тисками сжимает голод.       Он думает, что скоро умрёт. Возможно, уже умирает. Холод превращает волосы в сосульки, жар дыхания обжигает окоченевший нос и воспаленную кожу. Деревья не укрывают его, как он надеялся. Они слишком высоки, слишком далеки. Он мал, слаб и хрупок.       Он должен вернуться. Обязан. Он не знает, сколько времени его нет, но точно уже слишком долго. Он оставил Мишу одну в гниющем логове, но только чтобы найти спасение для них обоих.       На ногах стоять он больше не может.       Он ползёт по снегу, прокладывая себе путь руками, кончики пальцев синеют. Голод накрывает с головой, раздувает желудок своими беспрестанными требованиями.       Его грубо дергают за плечо, впиваются пальцами в отощавшую руку, оставляя синяки. Жарко. Слишком жарко. Невыносимо. Вместо его голоса в Небеса взмывает прерывистая какофония нечеловеческих звуков.       Облегчение ему дарят крошечные пухлые пальчики в его руке. Он тянется к ним, и Миша улыбается, ее щёчки так округляются от широкой улыбки, что глаза превращаются в узкие щёлочки.       «Анниба!»       Скорбь — это лезвие у его горла. Скорбь пустила в его сердце корни. Скорбь властной и жестокой рукой ломает ему кости, сдирает кожу, вырывает язык, чтобы сделать его подношением чему-то древнему и могущественному. Богоподобным чудовищам, черты которых Ганнибал увидел когда-то давным-давно, еще мальчишкой.       Только вот он больше не беззащитный ребенок. Теперь он взрослый мужчина, он способен обеспечить собственную безопасность, и он жив. Жив и сыт, его желудок все еще греет разделенный с Уиллом ужин — свежевыловленная рыба и запеченные овощи.       Уилл.       Бросив последний, затяжной взгляд на поля за пределами маленькой хижины — там вихри, похожие на бурю, и такой густой снег, что слепит глаза, — Ганнибал поднимается обратно по маленькой шаткой лестнице. Кровать встречает его в том же виде, в каком он её оставил: простыня наполовину отброшена вниз и смята снизу из-за его привычки переплетать ноги.       Уилл все еще спит. Спит крепко — он весь день работал не покладая рук, разгребая навалившиеся дела по ремонту их убежища, о владении которым Ганнибал предпочитал демонстративно не вспоминать.       Он выглядит таким мирным и спокойным, что Ганнибал, боясь его потревожить, просто стоит рядом и наблюдает, как плавно вздымается и опускается его грудь, как разметались по лицу отросшие волосы. В отличие от Ганнибала, Уилл не сменил одежду для сна — в Польше он носит те же боксеры и тонкую футболку, что и дома в Вульф-Трапе. От одного лишь взгляда на него Ганнибал мёрзнет. Даже несмотря на то, что Уиллу всегда было жарко во сне, и он излучал тепло, как обогреватель.       В условиях кубинского климата это было почти невыносимо.       Сейчас же — будто рай.       Когда он наконец забирается в кровать, Уилл ворочается. Он не просыпается окончательно, его сил хватает только на то, чтобы перевернуться и не глядя приобнять его. Вокруг настолько темно, что и Уилл кажется ему одной из мрачных теней: даже подойдя ближе, Ганнибал едва может различить грубые очертания его силуэта, что уж говорить о завораживающих мелочах, как трепещущие ресницы, изгиб губ, щеки, мокрые от слюны.       Ему отчаянно хочется протянуть руку и прикоснуться, провести пальцами по каждому сантиметру лица Уилла, написать его портрет в сознании и на сердце. Преград этому больше нет. Все границы между ними рухнули вместе с отхлынувшими волнами, когда Ганнибал вытащил Уилла на берег, в безопасность. Оба были истерзаны и изломаны, но при этом удивительно целые.       Поэтому он позволяет себе коснуться. Сначала он проводит пальцами по волосам Уилла, мягким и густым. Он понимает, что даже самое лёгкое прикосновение и задержавшийся взгляд могут разбудить Уилла. И всё же он не может удержаться и не притронуться к едва заметному шраму на лбу, невидимому в темноте, опознаваемому только на ощупь и по памяти. Его след. Его шрам. Тело Уилла претерпело необратимые изменения от его руки, это неизгладимое напоминание о том, что только Ганнибал так прикасался к нему, только он видел его так, как не увидит больше никто.       Тепло негой разливается вокруг него. Оно прогоняет холод и тьму, беспечно прогуливается по извилистым коридорам его разума и снова заводит пластинку, захлопывает все открывшиеся двери, крепко-накрепко запирает их и вкладывает ключи прямо ему в протянутые руки.       Когда Уилл обвивается вокруг него, кажется, что наступило лето. Его волосы выгорели на солнце, и даже суровый климат не смог вернуть им прежний вид. Бездумно (в кои-то веки, и это прекрасно — действовать необдуманно, с опрометчивой импульсивностью, в которой, он знает, ему никогда не откажут), Ганнибал придвигается ближе, достаточно близко, чтобы положить голову на подушку Уилла, ловить каждый его выдох, переплести свои замерзшие ноги с тёплыми ногами Уилла, взять у него чуточку тепла, которое он никогда не сможет создать самостоятельно.       Сердце Уилла — как метроном, равномерный стук успокаивает его собственное сердцебиение и отвлекает от мыслей о голоде, снеге и отрывистых захлёбывающихся звуках. Вместо этого он думает о ласковом плеске воды, солнечных лучах, льющихся из окон на втором этаже, Уилле, положившем голову ему на колени, и его морщинках от улыбки и нежного прищура. —       — Нам хватит, Ганнибал, — говорит Уилл, облокачиваясь на свод маленькой кладовой. Ганнибал не отвлекается от своего занятия. Он постукивает ручкой по каждой банке, каждой бутылке и каждому контейнеру, пока не пересчитает их все. Пока не ощутит их и не убедится, что все они настоящие.       Ганнибал хмыкает.       — Ненадолго.       — На несколько недель, — возражает Уилл. — Ты делаешь эти запасы с тех пор, как мы приехали. Мы здесь месяц, и ты их даже пальцем не тронул.       Ручка Ганнибала скрипуче скользит по бумаге. Ошибка в подсчётах с прошлого раза. Обнадеживающая переоценка. Здесь девять банок, не одиннадцать. Минус два. Ошибка кажется вопиющей, от нее перехватывает дыхание, как после удара в живот.       Он слышит, как позади него вздыхает Уилл. Кладовая ничтожно мала, и когда Уилл делает шаг назад, он вплотную прижимается к его спине.       — Ганнибал, — начинает он, обвивая руки вокруг его талии и кладя подбородок ему на плечо. — Здесь даже больше, чем достаточно.       Ганнибал не отвечает. Цифры гложут его сердце, опустошают его до тех пор, пока не останется только память о пустоте, такой всепоглощающей, что у него нет ни шанса выжить. Уилл касается губами его шеи, оставляет мягкие поцелуи за ухом. Это немного помогает отогнать дурное предчувствие, но Ганнибал упрямо возвращается к нему.       — Почему бы тебе тогда не составлять списки? — ворчит Уилл, касаясь губами трепещущей кожи над пульсом. На мгновение Ганнибал позволяет себе прикрыть глаза. Позволяет себе пару секунд блаженного забвения, позволяет южному протяжному акценту унести его обратно в Балтимор, к потрескивающему огню в камине его офиса, и к безупречной просторной кухне, запасов которой хватит на долгие годы.       Уилл продолжает, и иллюзия разбивается, как лёд под молотком.       — Завтра же я поеду в город и все куплю.       Музыка, плывущая по коридорам его Дворца, пропускает такт. Где-то восточнее гаснет свет, дождь становится сильнее, пока не превращается в шквал снега. Льда. Дверная ручка дребезжит сама по себе, длинные тени карабкаются по косяку, намереваясь протиснуться в щели и заполонить собой все пространство.       Он не может расслабиться в объятиях Уилла, и сам замечает это только тогда, когда Уилл успокаивающе поглаживает его по боку, скользит рукой по животу. Ганнибалу хотелось бы почувствовать это тепло чужой ладони на обнажённой коже, но свитер поверх хлопчатобумажной рубашки делает прикосновение чем-то почти нереальным. Эхом, миражом.       Он все же заставляет свой язык ворочаться, откапывает речь, что уже легла на три фута под землю.       — Нет. Если погода ухудшится, как и обещали, то не поедешь.       — Это просто метель, Ганнибал, я переживал и похуже, тебе ли не знать.       Это должно было звучать как шутка. Ганнибал не может воспринять эту несерьёзность. Он перехватывает руку Уилла, которой тот все еще его поглаживает, и цепляется за нее, переплетая их пальцы вместе, словно привязывая Уилла к нему.       — Зимы в Восточной Европе совсем не те же, что в Америке.       Уилл замер позади него, едва заметно напрягаясь от осознания происходящего. Ганнибала почти трясёт, он чувствует себя обнажённым. Беззащитным. Вопреки здравому смыслу, он ждет укола ножа, рук Уилла на своем горле, его зубов на шее. Эти мысли — бесчестное поругание любви Уилла, очернение и клевета. Но все же он продолжает думать о способах самозащиты, если до этого дойдёт.       Напрасно. Конечно же, напрасно.       Вместо острого лезвия Ганнибал чувствует медленный и мягкий поцелуй Уилла на своей щеке. Это просьба, тихий стук в дверь. Ганнибал открывает ее, поворачиваясь к Уиллу лицом.       — Хорошо, — выдыхает Уилл, — хорошо. Мы переждем бурю и поедем вместе.       Преград больше нет: Ганнибал целует Уилла с дрожащим, отчаянным желанием — смесью облегчения и страха, которым никогда не удается побороть друг друга. Уилл мурлычет, прижимаясь к нему, высвобождаясь из его объятий, только чтобы развернуться и встать к нему лицом. Он касается губ Ганнибала, такой настоящий и тёплый. Ганнибал распахивает двери настежь и жмётся к нему с новым поцелуем. —       Умиротворение царит в их доме до самого вечера.       Оно лениво простирается на скромной двуспальной кровати, закрадывается в складки простыней, в небрежные кудри Уилла, трепещет в полной гармонии с его учащённым сердцебиением.       Ганнибал еще чувствует боль, но эта боль другая, приносящая удовольствие и лишь малую толику дискомфорта. Он потягивается, поводя ступнями — мышцы сокращаются на секунду, чтобы через секунду вновь расслабиться. Доказательства любви Уилла медленно стекают с его тела и впитываются в простыни. Хотелось бы Ганнибалу сохранить эту память об наслаждении Уилла внутри себя, сберечь каждую частицу возлюбленного.       Уилл с притворной обидой толкает Ганнибала в бок и забирается к нему на грудь. Он навалился на него всем телом и от этого тяжело дышать, но Ганнибал думает, что с радостью согласился бы задохнуться, но удержать Уилла хоть на секунду дольше.       — Я буквально слышу, как ты думаешь, — недовольно ворчит Уилл. Он всё ещё не отдышался. Ганнибал наслаждается тем, как грубо звучит его голос.       Он проводит рукой по спине и бокам Уилла.       — И это только твоя вина, мой дорогой.       Уилл впивается зубами в плечо Ганнибала, сильно, но не до крови.       — Напомни, чтобы в следующий раз я посильнее тебя вымотал.       — Уже хочешь ещё? — дразнит Ганнибал, приподнимая бедро, чтобы нежно потереться о смягчающийся член Уилла. То, как он вздрагивает и едва слышно вздыхает, сводит с ума. — Ненасытный мальчишка.       — Закрой рот.       В окна бьёт ветер. Ганнибал пытается не обращать на это внимания. Он прижимает Уилла к себе крепким рывком, чтобы он не удержал равновесия и рухнул на него.       — Замерз, дорогой? — спрашивает он, прижимаясь так близко, чтобы коснуться губами груди Ганнибала.       — Как можно, с таким восхитительным одеялом?       Уилл выдыхает ему в ключицу, его дыхание такое тёплое, что кожа покрывается мурашками.       Он вслепую водит руками за собой в поисках простыней. Ганнибал помогает и укрывает его, чтобы Уиллу стало теплее. Это как долить горячей воды в ванну.       Впервые за месяц он вполне доволен. Такого удовлетворения он не испытывал со времен их отъезда в Польшу, когда за окнами проносились тускнеющие пейзажи, а по пятам за ними, еще с октября после Кубы, следовал Интерпол. Им удалось провести их по Швейцарии и улизнуть в Австрию, пока патрульные машины под прикрытием направились на юг, в Италию.       Дальше они пока не поедут. Возможно чуть дальше, до Литвы и развалин его родового поместья.       Уилл придвигается к нему, чтобы устроиться поудобнее и положить голову чуть выше плеча Ганнибала, на мягкую подушку. Ганнибал не глядя нащупывает его ладонь и ласкает её, другой рукой крепко и уверенно обнимая Уилла за талию.       — Я люблю тебя, — выдыхает он в волосы Уилла. Тот мурлычет в ответ, сжимает пальцы Ганнибала и, потянувшись, оставляет на его шее небрежный поцелуй, уже практически засыпая.       Ганнибалу не нужны слова, чтобы узнать ответ: он в дыхании Уилла, подобном теплым дуновениям ветра, в неловких касаниях пальцев, что все реже отрываются от кожи Ганнибала, в глухом стуке сердца, где каждый ритмичный удар есть признание: я люблю тебя, люблю, люблю.       Вот бы это длилось вечно. —       Ганнибал совершил первую ошибку, когда настоял, чтобы Уилл позволил ему колоть дрова вместо него. Он не очень хочет этим заниматься, но от работы с топором руки Уилла огрубели и покрылись волдырями, не спасли даже толстые рукавицы. По настоянию Ганнибала, последние три дня он отдыхал, используя топливо для поддержания огня.       Вторая ошибка — он пускает Уилла на кухню, к еде и кладовой, над которой Ганнибал трясётся, как дракон, стерегущий пещеру с сокровищами. Когда Уилл заявил, что сам приготовит обед, Ганнибал представил, как он разогревает в духовке хлеб, как варит макароны и делает какой-нибудь банальный соус из консервированных помидоров и других овощей.       Вместо этого он видит на столе две миски, от которых маленькими клубящимися струйками поднимается пар. В них суп, насыщенный и густой, идеальной консистенции. Какая-то отдаленная часть сознания Ганнибала испытывает гордость за Уилла, так хорошо усвоившего его уроки. Все остальное в нем отшатывается, желудок сводит.       Он все так же стоит у входа, не делая ни шага.       Уилл сидит за столом, нетерпеливо и с волнением ожидая вердикта Ганнибала о своем маленьком подарке.       — Это не так уж и много, — говорит он почти застенчиво, очень напоминая того, прежнего себя, которого Ганнибал когда-то встретил. — Но я подумал, что это поможет тебе согреться.       Возможно он умер тогда, на обрыве. Возможно эти полтора года были лишь иллюзией рая, кропотливо выстроенной, чтобы убаюкать его ложным чувством безопасности. А сейчас завеса сорвется, и за декорациями сверкающего пейзажа откроется огонь, пыль и удушающий запах серы.       — Ганнибал? — вопросительно окликает Уилл, и Ганнибал понимает, что ему нужно либо сделать шаг, либо ответить. Усилия, необходимые для этого, огромны, но он собирается с духом и пересиливает себя.       Выдавить хоть слово кажется непосильной задачей.       — Спасибо.       Каким-то чудом он доходит до стула. Уилл смотрит, как Ганнибал тянется за ложкой, опускает ее в густую похлебку и возит туда-сюда, мысленно деля тарелку на части. Он не может. Боги, он не может.       Но Уилл своим взглядом почти протер в нем дыру. Он гордится собой и очень хочет угодить ему. Ганнибал подносит ложку ко рту.       Суп получился отменный. Такой, как надо. Гармония сладкого и соленого, затягивающая, но не сокрушающая.       Вкусно.       Рот Ганнибала словно наполнен желчью.       Он выдавливает улыбку, натужно поднимает уголки губ. Пусть лишь на мгновение, этого достаточно, чтобы отдать должное Уиллу.       Только когда Уилл сам зачерпывает суп ложкой, Ганнибал замечает кусок мяса, грубо нарезанный кубиками. От дрожи внутри сдавливает горло. Он сглатывает, пытаясь унять подступающую тошноту.       Мясо стынет у него во рту, пристаёт к нёбу, пока он не начинает им давиться. Ганнибал не может отделаться от его вкуса и запаха, как бы тщательно он не выковыривал его из общей массы. С третьей попытки он проглатывает остатки, запихивает его в пустую яму своего желудка.       — Что за мясо? — глухо спрашивает Ганнибал. Он делает глоток воды и осторожно вдыхает через рот, чтобы не чувствовать запаха, который всегда возвращал в прошлое, даже в лучшие его времена. Сейчас хуже. Гораздо, гораздо хуже.       Уилл улыбается с искренней гордостью. Ганнибал чувствует боль в груди.       — Из кладовой. На задворках было немного вяленого. Не идеальный вариант, но я решил, что все равно лучше, чем ничего.       Его воспоминания принимают форму полароидных снимков в потрепанных по краям виньетках. Маленькие ручки, пытающиеся поймать светлячков, но ухватывающие лишь воздух. Грязь, прилипшая к коже, стекающая с волос и лица, пропитавшая всю одежду сверху донизу. Широкая, невинная, чрезмерно радостная улыбка. Круглые щёчки-булочки, раскрасневшиеся от прорезающихся молочных зубов       — Из кладовой? — повторяет Ганнибал, отчаянно пытаясь выбросить из головы то зрелище, стереть её вкус со своего языка.       Он пытается скрыть дрожь в голосе, но вместо этого звучит слишком напористо, обвиняющее. Зло. Выражение лица Уилла меняется, улыбка растягивается, обнажая раздражение.       — Серьезно? — лицо Уилла каменеет, когда он не получает ответа, — ты, должно быть, шутишь.       Ганнибалу как будто вырезали язык. Все, что он может, это лишь беспомощно смотреть в глаза Уилла, сверкающие, наполненные яростью.       — Я тогда вообще не буду приближаться к кухне, — огрызается Уилл. — Если ты так боишься, что умрешь с голоду, я больше не буду есть. Оставлю все тебе.       Нет.       Нет, нет.       Уиллу нужно есть, он должен. Он должен есть, пока не насытится, пока его желудок не будет полон, пока ему не станет тепло. Ганнибал положил бы собственное тело во имя насыщения Уилла, сам бы подал ему разделочный нож и помог с приготовлением.       Жадный, шипит его внутренний голос, ощущающийся чужим. Резкие слова английские лишь наполовину. Он будет голодать, и все из-за тебя.       Стул Уилла со скрежетом прокатывается по полу, когда он встает и толкает свою почти полную тарелку к Ганнибалу. Он выдерживает его взгляд, безмолвно умоляет на языках, погребенных в мерзлой земле.       Он точно увидит. Он должен.       Уилл, его Уилл. Он всегда читал его как открытую книгу, видел его таким, какой, он есть. Драгоценный Уилл, спасавший его от холода своими поцелуями. Прекрасный, замечательный Уилл, с таким ярким воображением, чтобы быть поглощённым своей эмпатией, чтобы видеть даже самую страшную чудовищность (как сейчас, он увидит).       Выражение лица Уилла не меняется. Беспомощность бьётся в груди Ганнибала, превращает в лёд его кровь, отчаяние и мольбу.       Уилл на него не смотрит. Ганнибал готов заплакать. Он заплачет, если Уиллу это нужно. Упадет на колени, будет умолять, умолять, пока из горла не хлынет кровь, пока Уилл не вырежет его язык, пока не очистит его кости от застарелой гнили.       — Да почему я вообще заморачиваюсь, — бормочет Уилл, поворачиваясь спиной к столу и Ганнибалу.       Он хватает свое пальто с вешалки у двери, и пальцы Ганнибала сжимают ложку так сильно, что костяшки пальцев хрустят.       Слова покидают его, снова и снова. Полдюжины разных языков проносятся у него в голове, доходят до языка, но не находят опоры и соскальзывают обратно в пропасть его горла.       Остается только одно. Оно отдается горечью на языке, ранит его так глубоко, что кажется, что он вот-вот умрёт.       — Likti, — выдыхает он, вырывая звуки изо рта, будто зубы. Ветер из открытой двери заглушает их, отбрасывает подальше от ушей Уилла и швыряет в открытое пространство снаружи, где холод, смерть, и голод, этот уродливый исполинский зверь.       Уилл захлопывает за собой дверь.       Ганнибал смотрит на суп в мисках, густой и остывший.       «Анниба!»       Это не пропадет. Не должно пропасть.       Он берет ложку. —       Уилл не возвращается до наступления темноты. Ганнибал считает бесконечные часы по проглоченным кускам тушеного мяса. Он ест, пока обе миски не пустеют, пока живот не раздувается, пока злобная тошнота не подступает так близко к горлу, что он едва может ее сдержать.       Его разум, такой жестокий, проигрывает в воображении картинки, как издевательские пророчества. Уилл, ослеплённый, почти полностью погребённый под снегом. Уилл, потерянный и беспомощный перед стихиями. Уилл, умирающий без еды, в которой Ганнибал ему отказал.       В конце концов, входная дверь снова открывается, Уилл стоит на пороге в порывах ледяного воздуха. Его гнев, подобный огню, сменяется мгновением нерешительности и недоумения, когда он искоса смотрит на Ганнибала, все еще сидящего за столом перед двумя пустыми мисками.       Ганнибал тянется к собственному голосу трясущимися пальцами. Судороги разрывают его горло напополам.       Мгновение обрывается. Взгляд Уилла скользит прямо по Ганнибалу, сквозь него, и смещается на ботинки, с которых он сбивает снег, а затем бросает на коврик и вихрем несется наверх по лестнице.       Только когда Ганнибал слышит его шаги этажом выше, он выдыхает, кажется, впервые за четыре часа. —       Впервые за два года они спят порознь.       Пока Ганнибал поднимался наверх в их маленькую спаленку, Уилл успел соорудить баррикадку из подушек посередине кровати. Холод сжимает Ганнибала своими клешнями, плотно обхватывает за шею, пока он, сжавшись, изо всех сил пытается сохранить драгоценное тепло.       Ганнибал и не думает о том, чтобы раздеться. Он не хочет этого делать и в лучшие времена, когда Уилл, вальяжно улыбаясь, ждет его под одеялом, готовый побыть персональной грелкой.       Он тянется за пальто, висящим на двери, и натягивает его поверх одежды. Пронзительно визжащий за окном ветер врывается в Дворец памяти, с яростным ревом проносится мимо некогда крепко закрытых комнат и срывает двери с петель. У Ганнибала нет сил, чтобы закрыть их снова.       Нырнуть под покрывала, гладкие, холодные и тонкие — все равно что добровольно лечь в снег. Они могли бы согреть его одним лишь запахом Уилла, но сейчас даже это причиняет боль. Он тянется к вороху ватных одеял, но они плотно подоткнуты вокруг Уилла. Ганнибал вспоминает, что он ушел без шапки, даже без перчаток, только в рубашке, джинсах и пальто. С таким ветром, что сейчас воет на улице, ему повезет, если он не заболеет.       Ганнибал довольствуется простынями.       Оба только делают вид, что спят. По прерывистому дыханию Уилла, тихим вдохам и гораздо более резким выдохам Ганнибал понимает, что он всё еще зол, и едва это скрывает. Ему хочется протянуть руку через подушки и прикоснуться, притушить ладонью раскаленное добела пламя ярости Уилла. Ему хочется, чтобы Уилл обвился вокруг него, разрушил барьер между ними и положил руку ему на грудь. Он жаждет этого так сильно, что это причиняет боль.       Но подушки остаются на месте, а гнев Уилла остаётся недосягаемым.       В конце концов, его мышцы ноют от напряжения, от постоянных усилий, которые требуются, чтобы оставаться неподвижным. Если он задрожит, Уилл узнает. Он почувствует это даже несмотря на подушки между ними. Он увидит все жалкие слабости Ганнибала, услышит тихие голоса, которые нашептывают ему на ухо злые слова, острые, как сосульки.       Только когда Уилл верит, что он уснул, он перестает сам притворяться. Кровать прогибается, когда Уилл склоняется над Ганнибалом и проводит рукой по лбу. Ганнибал пытается заставить себя дышать ровнее, прекратить пугающее дребезжание в груди. Пальцы Уилла опускаются ниже, по щеке к подбородку, нащупывая ворот пальто, поднятый в попытке прикрыть как можно больше кожи. Уилл вздыхает, играя с плотной тканью, просовывая под нее пальцы, чтобы провести по шее Ганнибала       Тепло его рук как солнце. Как свет. Как чувство сытости.       А потом все заканчивается, и темнота, холод и гложущий, ощетинившийся голод накатывают на него, вонзая иглы в каждый сантиметр кожи.       Вместо этого он чувствует на себе согретые телом Уилла толстые одеяла, подоткнутые у самой шеи.       Это плохая, плохая замена.       Только услышав тихое сопение Уилла, он, наконец, позволяет себе вздрогнуть, так сильно, что зубы клацают, прикусывая язык. Он зарывается лицом в простыни и невидящим взглядом смотрит в темноту. —       По ее коже ползают улитки, светлячки кружат вокруг ее головы золотым нимбом. Она сидит перед ним, укладывая грязь в куличик, прибивая ее так старательно, что между пальчиками громко хлюпает.       — Торт, — радостно объявляет она. Ганнибал смотрит, как улитка ползет к ее безупречной розовой ручке. — Ешь, Анниба.       В конце концов, Ганнибал порой ел и худшее. —       — Ты идиот, — шипит Уилл, страх смягчает его злость. Ганнибал, весь в поту, дрожит на полу в ванной, прижавшись щекой к гладкому ободку унитаза. В какой-то момент Уилл стянул с него рубашку. Он сопротивлялся, пока Уилл не прижал его особенно сильно, вонзив ногти в кожу, не давая возможности двигаться. Сил оттолкнуть его у него не было.       Он замерзает, все его тело сотрясает крупная дрожь. Уилл, разбуженный беспокойством, накрывает собой его спину, влажной тряпкой вытирая пот и заменяя его свежестью и прохладой.       Даже когда его снова рвёт, Уилл не уходит, лишь успокаивающе проводит рукой по его спине широкими кругами и отбрасывает в сторону тряпку, чтобы пригладить его волосы.       Его грудь горит от непрерывных спазмов, — нет сомнений, он повредил ребро, — а живот чувствителен, как один большой синяк, отзывающийся ноющей болью при каждом вдохе и движении, даже самом малом.       — Все в порядке, дорогой, — бормочет Уилл, и Ганнибал осознает, что его щеки влажные не только из-за пота. — Прости. Извини меня, всё будет хорошо.       Словам извинений не место в устах Уилла. Они звучат неправильно. Это Ганнибал должен извиняться, заставить наконец язык шевелиться, распростереть свое тело у ног Уилла и молить его о прощении.       Удушающее напряжение тяжело висит в воздухе. Оно цепляется своими костлявыми пальцами за его горло, сворачивается клубком внутри, как греховность, как голод.       — Prašau ne.       Ганнибал чувствует смущение Уилла, почти слышит, как он изо всех сил пытается вспомнить хоть некоторые из литовских слов, которые он учил, когда думал, что Ганнибал не слышит.       Он борется сам с собой, пытаясь выдавить хоть слово.       — Tai ne jūsų kaltė.       Уилл снова начинает ласково поглаживать его.       — Ką? — спрашивает он сонно, но с очевидной тревогой.       И Ганнибал вновь потерян, одинок и брошен на произвол судьбы, снег вот-вот заметет его, голод пронизывает до костей. Невзирая на это он пробует снова и снова, тянется к английскому, как будто пытаясь размять фантомную конечность.       В конце концов он опять с силой опорожняет желудок. Он едва слышит, как Уилл нежно нашептывает ему что-то, напевает успокаивающую мелодию, похожую на колыбельную.       Всхлипывая, Ганнибал задыхается от спазмов, охвативших горло. —       Диван чуть прогибается, когда Уилл наконец садится рядом с ним. Он суетится, набрасывая плед на плечи Ганнибала, прижимает его плотнее и стягивает оба края у него на груди, задержав там ладонь. Бальзам для ноющих костей, бинт для саднящего сердца.       Огонь почти угас, но Уилл не собирается встать, чтобы подкинуть дров. Ганнибал благодарен ему за это, он не уверен, что смог бы выдержать разлуку даже длиной в минуту. Холодная вода смягчила боль в горле и вернула ясность мысли. Уилл рядом, так есть и будет. Он маяк, что ведет его домой, подальше от острых скал, подальше от свирепых волн, швыряющих его как соломинку.       Уилл смотрит на него. Ганнибал поднимает глаза в ответ, переставляя ноги, пока снова не начнет полноценно их чувствовать.       — Поговори со мной, — умоляет Уилл, беспокойно нахмурившись, и Ганнибал отчаянно хочет запомнить этот взгляд навсегда. Уилл скользит от его плеча вниз своей теплой шершавой ладонью, сгоняет мурашки этим маленьким огоньком. Даже во мрачном тумане пасмурного восхода не так много оттенков, как в темных глазах его возлюбленного.       Ему даровано помилование, мягкое и ласковое.       Это ненадолго.       — Я привык избегать многих уголков Восточной Европы, — начинает он, чувствуя, как першит в горле.       Уилл терпеливо ждет. Ганнибал заставляет себя продолжить, хоть язык и кажется неподъемным.       — Я рассказывал тебе, что моих родителей не стало, когда я был еще мальчиком. Но я не сказал, что видел, как они умирали, — он видит, как пальцы Уилла крепко вцепились в одеяло, — и что у меня была младшая сестра.       — Миша, — произносит Уилл, скорее себе, чем ему. Он произносит это бережно, нежно баюкает имя на языке, как будто оно разобьётся, произнеси Уилл его слишком громко или резко. Это причиняет Ганнибалу боль, острую, жалящую, но, к его удивлению, терпимую.       Уилл поясняет до того, как он успевает спросить.       — Я слышал. Когда ты спал. Ты… говоришь. Я половину не понимаю, но ты постоянно произносишь ее имя.       — Да, — Ганнибал сглатывает, — убеждён, что это так. Мои сны стали… суровее с тех пор, как мы сюда приехали.       Уилл прижимается щекой к его плечу, прислоняется как можно ближе.       — Она была младше меня на несколько лет. Совсем ребенок. Нашу семью нашли и увезли в леса, в хижину, которую мой отец купил когда-то давно.       Он подносит стакан к губам дрожащей рукой. Уилл целует его обнаженную ключицу.       — Они пощадили Мишу и меня. Моим родителям не повезло. У Миши остался только я. Мы были всем друг для друга. Я так любил её, что не думал, что смогу полюбить когда-нибудь так же сильно. Так сильно, что я не смог… — слова застревают в горле. Он собирается с силами и продолжает. — Еда быстро закончилась, ты понимаешь. Слишком быстро, на всех не хватало. Боль в желудке от недоедания мучала нас месяцами.       Уилл накрывает ладонью его трясущиеся руки.       — Ганнибал…       — Голод овладел мной целиком и полностью. Я был готов есть что угодно, что можно положить в рот. С того раза, когда нас в последний раз кормили чем-то теплым, прошло очень много времени. Ещё больше с тех пор, когда я в последний раз ел мясо. Чёрствый хлеб, горсти промерзлых ягод — вот и всё, от голода я почти обезумел.       Слова — проклятие — опаляют язык, выжигают нёбо дотла. Они льются как кровь из пореза на его жалком сердце, и кажется, что под ногами сейчас свежевыпавший снег, окрашивающийся в темно-багровый.       — Когда они предложили мне похлебку, я принял ее не раздумывая. Я съел всё, даже соскоблил остатки обмороженными пальцами, — даже сейчас он помнит, какова была на ощупь керамика, как его закостеневшие пальцы скользили по миске, все еще не остывшей после горячего бульона.       Воспоминания еще сильнее тянут его вниз, тащат по извилистым коридорам, которые он похоронил под обломками, двери за ним захлопываются и запираются. Он снова в капкане с криками, кровью и воющим в ушах ветром.       Но Уилл держит свою ладонь на его кулаке, поглаживает большим пальцем натянутую кожу на костяшках. Его рука тёплая и шершавая. Заземляющая. Ганнибал цепляется за эту последнюю соломинку, за якорь, который помогает ему выстоять и не захлебнуться в яростных волнах собственного разума.       — Я не замечал ее отсутствия до последнего. Пока не прошло несколько часов после ужина и то ошеломляющее чувство сытости не начало отступать. Они не сказали мне, откуда взяли мясо. Им и не нужно было. Больше я не видел ее, ни части, ни кусочка.       Уилл резко и шумно выдыхает.       — Боже, Ганнибал…       — Это воспоминание пришло ко мне гораздо позже, — глаза беспощадно покалывает, — я сделал все, чтобы этого избежать, пойми.       И тогда остается только ждать. Уилл сидит молча, не двигаясь, и Ганнибал не сомневается, что сейчас он обдумывает услышанное, пытается прочувствовать все, что чувствует он сам. Мысленно Ганнибал делает то же самое, представляя и анализируя все возможные реакции Уилла.       Он пытается отстраниться, захлопнуть дверь перед лицом уязвимости, которую не проявлял с тех пор, как был мальчиком. Даже мысль о том, что Уилл пытается встать на его место, обратиться в осколки, пусть и в своих фантазиях, кажется худшего рода насилием.       Кажется, что у Уилла нет ни единого шанса. Ганнибал старается обуздать свои чувства, держать их на коротком поводке, храня верность самому себе.       Но Уиллу всегда удавалось удивить его.       Он взбирается Ганнибалу на колени и утыкается лицом в шею, прижимаясь губами к трепещущему пульсу.       — Значит, больше никакой тушёнки? — спрашивает он легко и полушутя.       Шутя.       Упреждающий гнев Ганнибала сменяется удивлением. Удивление перерастает в ошеломленное веселье. Оно сотрясает его грудь, таится в морщинках возле глаз и складках губ, пока он не разражается хохотом вперемешку с рыданиями. Уилл заключает его в объятия, успокаивающе поглаживает по трясущейся спине и шепчет на ухо:       — Полегче, дорогой. Ну же, иди ко мне.       Уилл помещает его в колыбель своих нежных рук, обнимает его так крепко, что Ганнибалу кажется, что он впитывается в само его существо: его окутывает тепло и восхитительная смесь древесных, цитрусовых и сосновых ароматов, которая задержалась на Уилле, как будто он, нечто дикое и неукротимое, принадлежал самому лесу.       — Leisk man tave išlaikyti amžinai, mano meile, — шепчет Ганнибал, прерывая дыхание. Он хочет, чтобы его слова впечатались в эту минуту, как семена в плодородную землю, — Kol negalėsime kartu nutolti, begaliniai ir surišti amžinybei.       Уилл фыркает от смеха, и Ганнибал слышит в его словах нерешительность, почти робость:       — Aš tavo. Visada. Aš tave myliu.       И он будет это помнить. Он сохранит это в памяти навечно. Он смирится со своей болью и отстроит из нее нечто совершенно новое, возведёт во Дворце еще одну комнату, обширную, как раскидистый лес. Она будет точной копией этого момента, такой, что он забудет, что это не реальность. Камин перед ними. Потёртый и скрипящий тщедушный диванчик. Ветхие деревянные полы, покрытые пятнами и вечно холодные. Уилл, сидящий у него на коленях. Его руки в его волосах. Губы Уилла, ласкающие его шею, скулы, щеки. Нежные слова, которые Уилл шепчет ему на ухо.       Есть лишь одно отличие. В своем сознании, он смотрит на банку, стоящую на столе, внутри которой порхает маленький мерцающий светлячок. Ганнибал моргает, и огонёк будто подмигивает ему.       Ветер диким зверем рычит на дверь.       Уилл задвигает засов.