Поклонение пеплу

      Лакшми сжимает бестолковый кругляш с такой силой, будто хочет разломать его в крошево. Острые края впиваются в ладонь, причиняя боль, на коже начинают проступать первые капли крови, окропляющие кайму. Она шумно выдыхает, затем с силой замахивается, чтобы зашвырнуть эту мерзость куда подальше, но не успевает: ее запястье перехватывают раньше.       Она останавливается, с губ срывается сдавленный вздох. Рука дрожит, не слушается; кругляш выпадает из непослушных пальцев, бьется о плечо и падает на камень с глухим стуком. Лакшми чувствует, как по щекам ходят желваки, она шумно, поверхностно дышит, пока мир перед глазами не начинает темнеть. В ушах пульсирует кровь, тело слабеет – лишь для того, чтобы ее крепко перехватили за талию, помогая устоять на ногах.       – Дыши, – выдыхают на ухо свистящим шепотом. Лакшми дрожит, с трудом оставаясь в сознании, сердце стучит так громко и сильно, что практически больно, по спине стекает холодный пот. – Дыши, Лакшми. Повторяй за мной.       Кто-то делает шумный вдох, затем – шумный выдох; Лакшми прислушивается к чужому дыханию, а после как в трансе старается повторить. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Вдох, выдох.       Вдох.       Выдох.       Все в порядке. За ней никто не гонится, она не должна искать убежище, не должна защищаться от чудовищ. Она в порядке. В полном.       По крайней мере, Лакшми пытается себя в этом убедить.       – Я в порядке, – слабо бормочет она, затем качает головой, силясь окончательно прийти в себя, и вздыхает, прикладывая ладони к лицу. – Все хорошо. Я в порядке.       – Давай-ка лучше присядем, – говорят ей в ответ, и Лакшми снова качает головой. Ей просто нужно немного времени, чтобы отойти от панической атаки, вот и все. С ней все хорошо. Правда, все хорошо. – Не упрямься, Лакшми. Пойдем, давай-давай.       Не способная сопротивляться, она позволяет увести себя подальше от обрыва. Лакшми утомленно трет висок, выдергивая руку из крепкой, надежной хватки, и останавливается, присаживаясь на корточки. Перед ней моментально возникает пара черных носов ботинок.       – Что-то болит? Хей, Лакшми? Пожалуйста, не молчи, – произносят над ее головой, затем присаживаются на корточки прямо перед ней и заглядывают в глаза, низко склоняя голову.       Темные волосы с травяными прядями, большие пушистые уши, внимательные каре-зеленые глаза, светлая кожа, проницательный взгляд.       Тигнари.       Лакшми фыркает, отводя взгляд. Смотреть Тигнари в глаза, когда он весь из себя такой понимающий, мудрый и заботливый, оказывается выше ее сил. Она неловко чешет взмокший лоб, утыкается лицом в колени, прячась от внимания Тигнари, и старается сделать вид, что ее здесь нет.       Ей очень стыдно за очередной приступ паники.       – Я в домике, – неразборчиво ворчит Лакшми, вытирая мокрые от пота виски. Она вообще не понимает, как Тигнари ее терпит и как у него из раза в раз хватает сил, чтобы заниматься ее успокаиванием. – Лакшми нет дома. Пожалуйста, приходите позже.       – Лакшми, – вздыхает Тигнари, и от усталого подтона его голоса Лакшми вжимает голову в плечи. Каждый раз, когда в голосе Тигнари прорезаются учительские нотки, она хочет бежать от него куда подальше, лишь бы не ждать очередных нравоучений, каких она наслушалась еще в Академии. – Мне бы очень не хотелось, чтобы тебя продуло.       Лакшми сдавленно смеется и трется лицом о колени. Ветер действительно неприятно холодит влажную спину и шею, но это ничего. Ничего в сравнении с лютыми морозами, сменяющимися жарой, ничего в сравнении с ядовитыми щупальцами, оплетающими горло, ничего в сравнении с темнотой, из-за которой любой шаг может оказаться последним, если ты упадешь в пропасть.       Ее не продует: она в принципе не может больше болеть. Но Тигнари об этом никогда не узнает.       – Правда, пойдем. Пойдем домой? – спрашивает Тигнари, его рука мягко ложится Лакшми на плечо. Лакшми застывает, как кролик перед лисой, затем шумно фыркает и наконец-то поднимает глаза. Тигнари смотрит на нее внимательно и нежно, но без жалости. Ее бы Лакшми точно не перенесла. – Заварю тебе любимого чая. А еще мне нужен редактор для новой статьи. Ты обещала, что поможешь мне, помнишь?       – Заговаривать зубы ты, конечно, умелец, мастер Тигнари, – беззлобно фыркает Лакшми, пряча дрожь в голосе за фальшивой бравадой. Тигнари лишь мимолетно, невинно улыбается и, прежде чем подняться на ноги, коротко мажет пальцами по линии челюсти. От этого невинного, казалось бы, жеста Лакшми встряхивает, и она рвано вздыхает. – Думаешь, я поведусь?       – Нет, что ты, как ты могла такое обо мне подумать? – ведет плечом Тигнари, протягивая Лакшми руку. Она берется за предложенную ладонь без тени сомнения и вскоре тоже оказывается на ногах. Ее руку Тигнари не отпускает, наоборот, сжимает крепче, но держит аккуратно и нежно.       Лакшми не любит, когда кто-то видит ее слабости, тем более ей не нравится, если момент ее абсолютно человеческой слабости видит человек, который ей не безразличен. Тигнари время от времени приходится справляться с ее приступами, которые как назло учащаются в его присутствии, и эта тенденция Лакшми ужасно не по душе. Она давным-давно переросла себя и свои страхи, однако память до сих пор становится ее капканом – и в этот капкан Лакшми попадается из раза в раз.       Она не сходит с ума, когда путешествует по миру: взбирается к жерлу пышущего жаром вулкана, доходит до истока полноводной бурной реки, морозит зад во льдах и снегах высокой горы, противостоит ураганам и торнадо. Ее не пугают ни монстры, ни высоты, ни температуры, ни время, ни пространство, ни кровь, ни смерти, – бояться Лакшми разучилась давным-давно, когда свалилась в Бездну вместе с Камалой.       Но перед Тигнари Лакшми оказывается совершенно беззащитной: все ее внутренние установки разом дают сбой, обнажая чувствительное нутро, и Лакшми раз за разом предстает перед ним в худших своих обличиях. У Тигнари безграничное терпение, а еще невероятная аура спокойствия и уверенности; рядом с ним Лакшми чувствует себя в безопасности, а это чувство дорогого стоит. Может быть, поэтому она неосознанно расслабляется в его присутствии и дает волю тому, что так тщательно скрывает под маской сильной и независимой искательницы приключений.       Когда-то Лакшми могла плакать по поводу и без, ругаться на наставника, требующего слишком много, и сплетничать с другими учениками даршана Вахуманы. Теперь же Лакшми даже стыдно вспоминать о себе прошлой; прошлое неизменно причиняет ей боль и заставляет думать о том, сколь многое она потеряла.       Иногда она просыпается по ночам, разбуженная кошмарами – страшными порождениями искаженного, усталого разума, – и долго пытается избавиться от тошнотворного привкуса сладковатой человеческой плоти.       – Ты здесь? – как бы невзначай спрашивает Тигнари, бросая взгляд через плечо, когда начинает спускаться с высоты, ведя за собой Лакшми.       Лакшми встряхивается, натягивая блеклое подобие улыбки, и нагло отвечает:       – Здесь, здесь, куда я денусь.       Ей неловко, что иногда она выпадает из реальности, пока находится рядом с Тигнари, но тот, кажется, уже к подобному привык. Лакшми часто бывает остра на язык, нередко реагирует грубостью на некоторые замечания, однако старательно учится сдерживаться, чтобы когда-нибудь стать лучшей версией себя.       Однако это невозможно до тех пор, пока она не избавится от раздражающей блестяшки. Та отзывается веселым гудением из кармана, намекая на свое присутствие.       – Да твою ж мать, – ругается Лакшми, доставая из штанов Электро Глаз бога. Тот радостно блестит в лучах солнца и брызжет лиловыми искрами. Не то чтобы она вообще должна удивляться тому, что он к ней вернулся; в конце концов, она просто оставила его на вершине скалы, вот и все.       Глаз бога возвращается к ней, возвращается и возвращается: он не тонет в бурных водах, не плавится в кипящей лаве, не переваривается в желудках псов разлома и не ломается, оказавшись между молотом и наковальней. Его не получается продать, обменять и потерять, забыть и оставить, – он так или иначе находит свой путь к владелице, которая вообще в нем не нуждается.       Говорят, что пользователи Электро Глаз бога упорны и всегда стремятся к цели.       Целью Лакшми было выжить. Она выжила, выбралась из Бездны не иначе как чудом, потеряв Камалу, любимую близняшку, и саму себя. И милосердные, милостивые боги за старания наградили ее Глазом бога, который стал для Лакшми напоминанием обо всех ужасах, через которые она прошла ради выживания.       За некоторые из них Лакшми никогда себя не простит: они до сих пор снятся ей в кошмарах.       Они до сих пор смотрят на нее из медальона смеющимися зелеными глазами.       – Когда же ты оставишь меня в покое? – обреченно рычит Лакшми, стискивая Глаз бога в кулаке. Тигнари оборачивается, останавливаясь, и его взгляд переполняется беспокойством. – Сколько можно?..       – Лаки, – неожиданно мягко говорит Тигнари, и Лакшми вздрагивает, поднимая на него удивленные глаза. Ласковое прозвище, которым он ее называет, возвращает из пучин бессилия и злости в реальность. Тигнари всегда серьезный и собранный, и за строгим фасадом прячется заботливая неравнодушная натура, но каждый раз, когда он обращается с Лакшми излишне нежно, она чувствует себя несмышленым котенком. – Пожалуйста, послушай меня.       Лакшми виновато поджимает губы, подавляя желание втянуть голову в плечи: в конце концов, Тигнари не собирается ее ругать… не собирается же? Значит, и бояться ей нечего, Тигнари никогда не причинял ей боли, наоборот – делал все возможное, чтобы Лакшми чувствовала себя в безопасности и уюте.       Она уверена: Тигнари слишком хорош для нее, и она его не заслуживает. И что он с ней возится, в то время как некоторых отчитывает по всей строгости и за меньшие проступки? Но самое-то страшное: Тигнари ей по-настоящему нравится, и нравится очень сильно, однако, если честно, Лакшми не думает, что имеет на это право.       Они друзья. Хорошие друзья, и этого достаточно.       Лакшми продолжает себя в этом убеждать.       Но не верит в свои же слова, хотя прячет страстные желания куда подальше, так, чтобы их никто не нашел, чтобы они ни в коем случае не превратились в нечто очевидное. Притворяется Лакшми плохо, но чувства – робкие, отчаянные, никому не нужные чувства – игнорирует со всем усердием.       Вот же оно, доказательство того, что у Лакшми нет права быть счастливой: сияет в ладони фиолетовым светом и рассекает огрубевшую кожу до крови. Глаз бога Лакшми ненавидит всем сердцем: он служит живым доказательством того, что она не смогла защитить сестру, но при этом умудрилась выбраться из Бездны живой.       Правда, оставив там свое сердце и, возможно, душу. Камала всегда была ее неотделимой половинкой, но Лакшми привыкла жить без нее.       Менее больно, впрочем, от этого не становится.       По ночам Лакшми видится, как из темных углов к ней тянут руки уродливые тени со склизкими щупальцами, зубастыми пастями и многочисленными глазами. Тогда ей не помогает даже фирменный успокаивающий сбор Тигнари; тогда она подолгу сидит на кровати, обняв колени, и пялится во мрак с мазохистским удовольствием.       Камала машет ей из темноты окровавленными руками и улыбается беззубым ртом, и вместо глаз у нее – два бездонных провала, и сама она, скорее, похожа на обтянутый кожей скелет, и в ее груди – уродливая сквозная дыра, сочащаяся кровью и гноем.       Лакшми вспоминает, каково это – есть сырое мясо, только чтобы не умереть от голода.       Лакшми вспоминает, но заплакать никак не может.       – Лаки, – повторяет Тигнари. Он осторожно берет Лакшми за руку и мягко отгибает напряженные кровящие пальцы, чтобы высвободить зажатый в ладони Глаз бога. Лакшми следит за ним внимательным, настороженным взглядом хищной птицы, готовой чуть что упорхнуть – или же вцепиться когтями в лицо. – Ты совсем себя не бережешь.       – Ничего со мной не сделается, – чуть грубее, чем нужно, огрызается Лакшми и морщит нос, когда Тигнари недовольно дергает ухом. – Тогда не померла, не помру и сейчас.       Проявления заботы она боится так сильно, что воспринимает в штыки, особенно если это – глупое, иррациональное сердце, что же ты делаешь, зачем так мучаешь? – Тигнари. Лакшми не хочет его обижать, не хочет выплескивать на него свои опасения и неуверенности, но каждый раз, подходя к грани, заканчивает одним и тем же.       Лакшми колючая, Лакшми злая и вечно недовольная, замкнутая и бьющая на упреждение, у нее буквально на лбу написано: «Не влезай, убьет». О Камале все уже давным-давно позабыли, но Лакшми прекрасно помнит, как после ее возвращения за спиной шептались: «Лучше бы выжила Камала, такое солнце, так жаль ее». Ей бы тоже хотелось, чтобы из Бездны вернулась Камала, Камале, душе и сердцу компании, было предначертано великое будущее; Камалу нельзя было не любить.       Но вместо Камалы выжила Лакшми.       Не уберегла.       Не защитила.       Позволила умереть.       Виновата.       Виновата так сильно, что до сих пор не может нормально спать, дышать и жить.       Мысль о том, что часть Камалы живет внутри Лакшми, может увидеть мир вместе с ней, вырасти вместе с ней, жить вместе с ней, – единственное, что заставляло Лакшми двигаться дальше, даже когда нестерпимо сильно хотелось наложить на себя руки.       А потом появился Тигнари.       Ох, Тигнари, строгий, но справедливый Тигнари с его любовью к растениям, высоким уровнем ответственности за тех, кого ему вверили, проницательным взглядом и скупыми улыбками. Слишком хороший для этого мира и совсем не достижимый для Лакшми, и от этого временами становится больно.       И Глаз бога, из раза в раз упрямо возвращающийся к Лакшми, лишь очередное, самое мерзкое из всех напоминаний о прошлом. Напоминание, избавиться от которого хочется нестерпимо сильно. Глаза бога получают люди, которые по-настоящему этого заслужили, люди, которых боги отметили за что-то выдающееся.       Лакшми свой Глаз бога не заслужила.       Не заслужила.       – Я определенно не обрадуюсь, если в какое-нибудь из своих путешествий ты навернешься со скалы и сломаешь себе шею, – спокойно говорит Тигнари, вынимая из ладони Лакшми окровавленный Глаз бога. Он смотрит на него некоторое время, затем осторожно засовывает себе в карман, наблюдая за реакцией Лакшми, но таковой не следует. – То, что ты умудряешься выживать даже в самых опасных для жизни ситуациях, – это хорошо.       Тигнари вынимает из подпространства бутылочку с антисептиком, обрабатывает ранки. Их слегка щиплет, но Лакшми не обращает особого внимания: не маленькая, потерпит. Она следит за ловкими руками Тигнари, тем, как вздымается его грудная клетка, и смотрит, смотрит, смотрит.       Ей кажется, что если она отведет глаза, то Тигнари уже не будет с ней так добр.       – То, что ты продолжаешь себя травмировать, – это плохо, – продолжает Тигнари лекторским тоном. Лакшми бесшумно втягивает носом воздух и беспокойно закусывает нижнюю губу. – Даже если для тебя это сущие пустяки, для окружающих тебя людей – это повод для волнения. Ты совсем себя не бережешь, Лаки, и с этим надо что-то делать.       Лакшми небрежно жмет плечом. Тигнари заканчивает с антисептиком и принимается за бинты. От этого нехитрого действия внутри что-то отчаянно щемит, и Лакшми чувствует, что начинает задыхаться. Беспомощность перед Тигнари вызывает злость на себя и бесполезные, никому не нужные чувства, и Лакшми теряет контроль.       – Потому что мне себя не жаль, – хлестко отвечает она, как если бы словами отвешивает отрезвляющую пощечину. Тигнари ловко завязывает на тыльной стороне ладони бантик и поднимает на Лакшми глаза, и она встречает его взгляд с вызовом. – Если я буду сдувать с себя каждую пылинку, я никогда не дойду до своей цели. Во мне, слава архонтам, еще достаточно мозгов, чтобы осознавать, где проходит грань, за которую заходить не стоит, и не тебе указывать, куда мне смотреть!       Внутри кипит-бурлит недовольство, выбивающее все предохранители. У Лакшми мелко подрагивают руки, она стискивает зубы, чувствуя, как под кожей ходят желваки; сейчас Тигнари ответит такой же резкостью, Лакшми вспылит в ответ еще больше, защищая себя, и они разругаются в пух и прах.       Самоконтроль ускользает из непослушных пальцев. Как никогда раньше хочется стиснуть Глаз бога в кулаке, чтобы мгновением после с криком зашвырнуть его куда подальше, выплескивая эмоции. Лакшми агрессивно приподнимает верхнюю губу, обнажая зубы, сводит брови к переносице, готовясь защищаться…       Но выражение лица Тигнари остается безмятежным, когда он перехватывает ее раненую руку и не отводя проницательного взгляда невесомо целует кончики пальцев. Волна злости внезапно откатывается обратно в море, Лакшми приоткрывает и удивленно распахивает глаза.       Щеки жжет от румянца. Тигнари легко улыбается, и Лакшми чувствует, как сердце начинает колотиться с удвоенной скоростью. Все слова, которые она когда-то хотела сказать, исчезают, остается лишь Тигнари, его улыбка и мягкий взгляд.       Тигнари, ох, Тигнари, что же ты делаешь?       – Ты не бережешь себя, – спокойно говорит он, глядя на Лакшми. Она делает вдох, и тот застревает в горле; желание вырвать руку и сбежать становится практически невыносимым, но под взглядом Тигнари Лакшми не может сдвинуться с места – тот оказывает на нее совершенно гипнотическое воздействие. – Поэтому тебя буду беречь я.       Лакшми вспыхивает, как пламя, пожирающее сухую листву, и мотает головой, не в силах издать хоть какой-то звук. Она жмурится, боясь открывать глаза, и вздрагивает, когда на щеку ложится теплая рука, а шершавый палец гладит скулу.       – Ты не одна, Лаки, – шепчет Тигнари, склоняясь чуть ближе, и прижимается лбом ко лбу Лакшми. – Слышишь? Ты больше не одна.       Лакшми не отвечает, лишь делает судорожный вздох, как будто долгое время пробыла под водой без возможности глотнуть кислорода. Внутри все дрожит и трепещет, теплые пальцы на ладони и щеке ощущаются как нечто нереальное, сверхъестественное.       Тебя буду беречь я.       Глаза почему-то странно печет.