Война на уничтожение

      Гитлеровские планы не оставляли Ленинграду никакого будущего: эти звери высказывали намерения сравнять город с землей.        Но всё закончилось. Саша отстоял блокаду. Саша такой умничка. И теперь они наконец встретятся. Александр Романов уже с минуты на минуту должен прибыть в Москву.       Время тянется, как засахаренный мёд, Михаил мечется из угла в угол, не зная чем себя занять. Ему хочется поскорее встретиться с Сашей, поэтому лучше занятия, чем просто, время от времени, подрываться к окну, ожидая увидеть знакомую фигуру, он и найти не мог. — Миша? Это ты? — слышится из-за спины. Этот прекрасный, родной голос, совсем не изменился и даже не дрожит. — Сашенька! Это я, родной, это я. — он подлетает к нему за три секунды, и аккуратно, будто боясь сломать, обнимает.       Обнимать его совсем не приятно, кожа холодная, совсем прилипшая к костям. Но это был Саша. Его родной Саша, и эти объятья были сейчас самыми приятными и желанными. Отстранившись он оглядывает его. Сашенька до невозможности худой, и сейчас походил больше на скелета, нежели на живого человека. Волосы совсем отросли, и доставали до плеч, а тёмные круги под глазами тяжёлым грузом висели на его лице.       Он выглядел совершенно так же, как и на портрете, который он отправил вместе с письмом, после последнего звонка. Михаил, в обход всем правилам и уставу позвонил Саше во время блокады.        Они говорили всего пять минут. Эти пять минут прошли до невозможности быстро, но всё самое важное Миша успел сказать и попросил по мере возможности отправить ему портрет, чтобы, не дай бог, не забыть его внешность. Этот звонок закончился ужасно и для Саши, и для Миши, ведь по-человечески им не дали попрощаться. «До конца войны телефон выключен» — последнее, что услышал Романов. От этого холодного женского голоса сделалось по-настоящему страшно. Тогда телефон действительно умолк до конца войны.        Портрет же Саша нарисовал. Из последних сил, где-то найденным карандашом, на обратной стороне хлебной карточки. Он старался рисовать себя как можно реалистичнее, и красивее, чтобы образ, который будет сопровождать Мишу до конца войны был привлекательным. — Любовь моя, как ты? Я не слышал твоего голоса с того последнего звонка. Говори, пожалуйста. Говори хоть что-нибудь, я прошу. — Миша, я люблю тебя. — объятья усилились, но не перестали быть такими же аккуратными. — Сашенька, почему последние несколько месяцев я не получал от тебя писем, я боялся. Я очень боялся, Саша. — Я не мог ответить. За неимением сил, я мог разве что читать твои. — Сашенька, ты большой молодец, ты такой сильный. — ощущая губами холодную кожу на тонких, фарфоровых запястьях, он не переставал ужасаться тому, что пришлось пережить его Саше.       Он чётко помнил слова президента Финляндии: «Если Петербург не будет больше существовать как крупный город, то Нева была бы лучшей границей на Карельском перешейке. Ленинград надо ликвидировать как крупный город». Допустить Миша такого не мог. Но этого допускала власть. — Миша, я боялся. Я жутко боялся и не знал, что делать. Почему ты ничего мне не объяснял? — Нельзя было допустить утечку информации. Саша, все мои письма, от и до, проверяли. Я не мог рассказать. — Было страшно не понимать, что делают эти нелюди, но, Миша, ещё страшнее было не понимать, что делает моя страна. — Саша, я не... — Миша, я боялся не этой фашистской заразы, я боялся наших! Миша, неделя не прошла, а я уже жил на пороховой бочке! Мне было страшно проснуться ночью и обнаружить людей, который несут деревянные ящики в подвалы домов, пока все спят. Миша, ты знаешь, что в них было? Миша, там была взрывчатка! — его голос сорвался на крик. Он был похож на голос, которым кричала столица Российской империи, не на голос настоящего Александра Романова, который стоял в этой комнате и мелко дрожал в руках Михаила — Люди, которые находили их, думали там противогазы. Но, Миша, там был тротил! Почему ты ничего не сказал. — Я не говорил тебе, потому что людям нельзя было это знать. — Но я знал, а люди нет. Ты мог мне довериться. Миша, я всегда тебе доверял.       На губах застыло немое: «Прости, Саш», а в голове сразу всплыл тот день, когда отдали приказ №0064, о минировании Ленинграда. Миша злился, пытался доказать, что в этом нет необходимости. И одному лишь богу известно, сколько молился Миша о том, чтобы в этом и правда не было необходимости, и насколько сильно боялся того, что необходимость в этом всё-таки будет.       В сентябре сорок первого, когда ещё не настали голод, холод и отчаяние, в город, под лозунгом: «Если не нам, то не достанешься никому», отправились военные и чекисты с ящиками, в которых провода, изолента и квадратные слитки. Миша не мог осознать, что с Сашей может случиться то, что случилось с его родным братом. — Я не хотел, чтобы со мной было так, как с Димой. Миша, я держался как мог, чтобы этого не случилось. — Откуда ты знаешь про... — Не важно, Миша. Я боялся всё время, пока не узнал, что происходит, а когда узнал, стал только сильнее. Сильнее хватался за свою жизнь. Я не хотел уйти с таким позором. — Поэтому не капитулировал? — Миша, ты говорил мне: «Даже если эти твари машут перед тобой огнём...» — Не сдавайся. — прошептал в самые губы, тихонько вовлекая в поцелуй — У нас сегодня не так много времени, ко мне приедет Камалия. Останься сегодня в Москве, после встречи с Зилант мы снова будем вместе. — Миша, я теперь буду с тобой всегда. Пока ты не забудешь меня. Пока сам этого не захочешь.       Они состояли так, обнимаясь и дыша друг другу в шею, ещё чуть-чуть, пока Романов буквально не растворился в воздухе. От его присутствия остался только холодок кожи, который заставлял Мишу покрываться мурашками.       Спустя двадцатиминутного одиночества в дверь постучали. Миша щёлкнул шпингалетом и сразу же очутился в тёплых, в совсем непохожих на Романова, объятьях. Камалия сжимала его всё сильнее и сильнее, пока не заплакала, вгоняя Мишу в ступор. — Мишенька. — Камалия. Не плачь, родная. Всё закончилось. Мы восстановимся, и всё будет как раньше. — несмотря на утешения, плачь не прекращался. — Миша, ты ни в чём не виноват.       Она продолжала плакать, только Миша уже не хотел её успокаивать, он хотел разобраться, в чём дело. — Ты знаешь, он не мог капитулировать. Они ему не давали. Миша, они не дали ему права. Сами, как крысы, боялись и мучили его, понимаешь. Это была война на уничтожение. Ты не виноват. — Что ты такое говоришь? — Они не позволяли ему. Они хотели сравнять его с землёй. Они хотели уничтожить и гражданских. Понимаешь, Миш? Они не давали ему сдаться, не давали умереть быстро. Они хотели, чтобы... — Что ты такое говоришь? Саша сказал, что не капитулировал из-за взрывчатки. И пусть он ещё очень болен, но я всё равно склонен доверять ему. — Саша сказал? Миша, ты говорил с Сашей? — получив в ответ кивок, её глаза стали по пять копеек, и боясь, шепотом, она произнесла — Когда? — Перед твоим приездом. Он ещё в городе и... — Миша! — она заревела пуще прежнего, из-за чего не могла сказать ни слова. — Что? Что случилось? — Миша, Саша мертв — она закричала. Закричала так, что если бы не произнесённое Миша бы оглох. Но он и так оглох, не слыша ничего вокруг. В голове набатом гремела лишь одна фраза: «Саша мёртв».       Вдруг он почувствовал прикосновение к своему плечу. Спину снова отдало мурашками. Холодная рука поглаживала плечо. — Миша, я всегда теперь буду с тобой. Пока ты меня не забудешь.