Трикветр под меховым воротником

Звенит колокольчик. Новый клиент. Альбедо, честно говоря, уже привык слышать этот надоедливый тоненький звон, что раз за разом оповещает про прибытие гостя. Конечно, иногда этот звук порядком надоедает, но блондин успешно старается не обращать на него внимания, отгораживаться от мира и, как и в студенческие годы, спокойно рисовать эскизы на своём планшете, умело орудуя стилусом по сенсорному экрану. Линия, ещё одна, корректировка ластиком, штриховка… — Альбедо~ — по спине пробегается дрожь. Прямо из-за спины доносится знакомый голос, пропитанный игривыми нотками. Этот тон всегда заставлял чувствовать себя как-то… неспокойно. Хотя и дискомфортным назвать это язык не поворачивался, как ни старайся и не слушай свой разум. Впрочем, парень никогда не был силён в понимании эмоций, как своих, так и чужих, что бы рассуждать об этом слишком серьезно. — Мастер татуировщик, вы, безусловно, прекрасно рисуете, но могли бы хоть сделать вид, что рады меня видеть, — лазурные глаза встречаются с чужим взглядом. Хитрым, лисьим, но ни капельки не грубым, как могло показаться тому, кто этого парня совсем не знал. Для Альбедо вообще было открытием, почему недовольство может звучать ни капельки не осуждающе и даже будто-бы радостно. — Привет, Кэйа, — спокойно выдыхает художник, прикрывая глаза и пытаясь бороться с раздражением. Кажется, только пять минут назад было всего семь утра и было время до первого приёма, но стоит взглянуть на настенные часы, как те показывают почти полдень. Альбедо снова просто растворился во времени. — Господин татуировщик, вы выглядите так растерянно… — насмешливо улыбается пришедший, уже снимая накидку с меховым воротником и вешая её на крючок, неподалеку от светлого плаща хозяина салона. немного поправляет мех, что бы тот не торчал, и подходит снова к блондину. «А они, на удивление, гармонично смотрятся» — отстраненно проскальзывает в голове Альбедо, когда он наблюдает за этим. Он не реагирует на нападки и спокойно возвращается взглядом в планшет, прорисовывая новую линию и заполняя часть пространства цветом. Этот надоедливый парень совершенно не неожиданность для Альбедо, по крайней мере, тот предпочитает так считать, искренне веря в то, что уже ничего из чужого поведения не сможет его удивить, задеть за живое или сбить с толку. Однако каждый раз ошибался, стоило им встретиться по той или иной причине. — Ой, а что это ты рисуешь? — спрашивает Кэйа, кажется, совершенно не имея ни малейшего уважения к чужому личному пространству, потому что его лицо слишком близко к волосам Альбедо, но слишком далеко, чтобы это стало действительно возмутительным. Кэйя привычно усмехается, будто бы у Альбедо сейчас не идет рабочий день и будто бы они дома у одного из них, а не в тату-салоне с большим незадернутым окном. Альбедо не понимает, почему Альберих такой тактильный. А ещё, черт возьми, не понимает, почему это не кажется вульгарным. — Змея, — стилус движется по сенсору плавно, выводя на свет каждую чешуйку. Рептилия своим телом создает какой-то странный узор, который Кэйа не совсем понимает и щурится, открывая рот для вопроса. В этот раз Альбедо его опережает: — Змея создает своим телом Трикветр. Это старинный религиозный символ, который разные народы трактовали по-своему в давние времена. — глаза Альбедо сосредоточены на довольно сложном рисунке, который хотелось не делать слишком максималистичным, поэтому блондин старался не слишком заштриховывать поверхность, что бы не создавать лишние детальные текстуры. Иначе эскиз будет немного перегруженным. — М… Ясно, — кажется, Альберих не совсем заинтересован в этом, но голос резко меняется, стоит парню набрести на какую-то мысль, распаляющую в нем маленьких бесов. Тех. которых Альбедо совсем не понимал, сколько бы раз не видел холодный огонь, пляшущий в чужом глазу, не сокрытом повязкой. Обычно такие слова совершенно не сулили ничего хорошего, являясь предвестником чего-то пахабного, совершенно возмутительного и вводящего в ступор. — А к какой трактовке больше склоняешься ты? — Альберих облокачивается о спинку кресла Альбедо и смотрит внимательно, щурится, будто бы ему сложно рассмотреть все детали рисунка. Хотя, возможно, так и есть, потому что из освещения в помещении только уличный свет, попадающий через то самое окно. — Обычно в индустрии татуировок люди вкладывают в этот символ что-то вроде единства жизни, смерти и воскрешения, матери с отцом и ребенком, а так же будущее с прошлым и настоящим, — блондин немного медлит, прикрывая глаза, будто бы пытаясь поудачнее сформулировать свою мысль. — Однако для меня… Это надежда, искренность и чувства. — татуировщик ожидает насмешки и концентрируется на рисунке, убегая от пристального взгляда в свой маленький мирок, лишь бы не чувствовать этих мурашек, лишь бы не встречаться с теми глазами вновь после столь откровенного признания. Это так типично для Альбедо, что даже мило. — Вот как… Редко от тебя можно услышать что-то настолько чувственное, — наступает пауза и тонкие губы снова растягиваются в добродушную усмешку. Бывший байкер немного медлит и выпрямляется, возвращая своему замкнутому мастеру его драгоценное личное пространство, которое он пытается отстоять у Альбериха вот уже пять лет. — Почему же именно эти три вещи? — Тебе не кажется, что подобный символизм слишком сокровенен, чтобы делиться им с кем попало? — Альбедо тяжело выдыхает, потому что эскиз близится к завершению, а значит и возможность меньше обращать внимания на гостя постепенно сходит на нет. Это художнику и бывшему медику совершенно не нравится. но приступать к новому рисунку он совершенно не планирует, зная, что если сейчас Кэйя на трусливую попытку спрятаться молчит, то подобное у него точно вызовет едкий смешок и ехидные шуточки. — Да брось, ты меня видишь чаще, чем мой брат. Тебе не кажется, что мы провели уже достаточно часов вместе для задушевных разговоров? — будто бы в подтверждение своим словам, Кэйа кивает на свои руки, где из-под закатанных рукавов рубашки выглядывают татуировки, сделанные в этом же самом салоне. — я уже молчу о том, как мы прекрасно общались в университете. А сейчас ты говоришь, что между нами совершенно ничего нет… — голос драматично, даже чересчур наигранно дрожит, будто этому горе-пикаперу только что безжалостно разбили сердце. — Нет, Кэйа, ты ошибаешься, — качает головой Альбедо. Ему совсем не кажется, что парень напротив него говорит верные вещи. Напротив, подобное любопытство и бестактность кажутся довольно вызывающими в этот раз. Более вызывающими, чем раньше. Впрочем, Альбедо и сам лукавит, пытаясь соврать парню напротив, да и самому себе, что они друг другу никто. Почему? Да потому что так нужно, так безопаснее и привычнее. — Университет давно позади, да и времени мы вместе провели не так много. А то, что ты делаешь у меня так много татуировок значит лишь то, что тебе пора к психотерапевту, но никак не показывает нашу близость. — Эй, это вообще-то звучит немного грубо, — улыбается Альберих, делая вид, что его действительно задевают чужие слова. Конечно же, это не так, потому что Кэйа знает о чересчур длинном языке своего мастера, который тот, как показывает каждая их встреча, не собирается держать за зубами. Впрочем, Кэйа не будет притворяться, что он чем-то лучше. Язык-то у него подвешен похлеще, чем у нелюдимого отстраненного художника. — Может, я прихожу сюда не только за татуировками, а что бы посмотреть на твоё сосредоточенное и капельку раздраженное лицо? Ты выглядишь довольно занятно, когда твои брови сводятся к переносице, а на лбу проступает такая милая морщинка… — байкер смеется, когда видит эту же самую раздраженную морщинку, которая появляется сразу после сказанных им слов, но его перебивают. — Ты бы для приличия хоть на секунду эту улыбку с лица снял. Тогда бы я, может, и поверил тебе, — блондин заканчивает эскиз и бережно смотрит на него, будто на одно из самых своих прекрасных детищ, а после всё-таки откладывает планшет, будто в миг теряя интерес к рисунку, что буквально несколько секунд назад вышел из-под его собственной руки. Открытый и, как казалось Альбедо, шуточный флирт полностью пропускается мимо ушей, потому что у блондина нет ни малейшего желания вступать с Альберихом в несерьезную дискуссию, из которой он заведомо выйдет проигравшим, даже доказав свою правоту. Так всегда бывает: самоуверенность его недо-приятеля заставляла чувствовать себя непривычно странно, и сметала эмоции в одну большую неопределенную кучку. Альбедо такое не любил. — Так зачем ты пришел? В директе ты даже не сказал, придёшь ты за готовым эскизом из каталога или на консультацию, что бы я нарисовал что-то новое. — А, — Кэйа будто бы вспоминает, что он пришел не просто на дружескую посиделку и на секунду глубоко задумывается. — Вообще я до последнего думал попросить тебя нарисовать что-нибудь новенькое, но… — глаз, не прикрытый повязкой блестит по-лисьему хитро и Альбедо уже готов поклясться, что ему не нравится ход мыслей Альбериха. Впрочем, блондин мог бы сказать, что привык к безумным идеям своего посетителя. Наверное. — А вообще я мог прийти просто посидеть с тобой. Бедо, мы же друзья. А у тебя всегда с утра нет сеансов, потому что ты закрываешься тут и рисуешь часов до десяти-двеннадцати. — Но ты ведь пришёл за татуировкой. Что тебе уже пришло в голову? — обреченный выдох вылетает из-за тонких губ, но Альбедо послушно начинает доставать расходники и и бумагу для трансфера, будто бы в его голове не было ни капли протеста тому, что Альберих ведёт себя настолько по-наглому, будто бы не собирается бить новое тату у своего мастера, а просит поцелуй у любимой девушки. Кстати, было бы интересно. Альбедо качает головой, сглатывая подступившую слюну и облизывает почему-то пересохшие губы. Подобная мысль заставляет его художественную фантазию услужливо нарисовать подобную картину в его голове и она выглядела весьма… интересно. Татуировщик самостоятельно дорисовывает к сложившейся картине смуглую, забитую татуировками, руку, которая бестактно касается его чувствительной спины под задранной черной водолазкой. Выглядит эта картина действительно безумно интересно, однако… Альбедо даже не может представить себе эти ощущения, не имея подобного опыта раньше. А потому предпочитает тактично молчать о ходе своих мыслей, переводя взгляд на самодовольного клиента, который беспардонно, пусть и аккуратно берёт его планшет, поворачивая практически законченным рисунком к блондину. — Я хочу это, — Кэйя кивает на планшет, а после медленно, но показательно касается своей левой груди, сокрытой тканью футболки, указательным пальцем, весело искря своим задорным взглядом. — здесь, на груди. — Кэйя, кажется, улыбается шире обычного и это заставляет Альбедо зависнуть секунды на три, пытаясь осознать, что от него хотят. Парень же времени не теряет и мысленно примеряет на себя эскиз, — только я хочу внести пару правок. Очень простых, не беспокойся. — парень нахально усмехается, будто только что сорвал огромный куш, когда ловит взгляд Альбедо, такой нечитаемый, но восхитительно-пристальный, будто бы Кэйя не просто попросил его набить новое тату, не успевшее попасть в наличие, а затронул что-то личное, неведомое даже самому Господу Богу. — Какие?.. — спустя небольшую паузу, Альбедо отрывает взгляд от Кэйи, стараясь не звучать странно. И эта заминка заставляет последнего понять: он попал в цель, в которую метил просто по своей интуиции, не зная, что пытается достать из недр этой творческой замкнутой души. — Я хочу сделать змею жёлтой… Нет, скорее кремового цвета, — всё так же, не теряя тонуса, говорит байкер, задумчиво отводя взгляд, а после показательно прикладывает палец к подбородку, будто размышляя над следующей правкой — И с желтым ромбом на шее, — взгляд синих глаз останавливается на Альбедо вновь, как ни в чем не бывало, и сердце Альбедо пропускает удар. — Как у тебя. — Как… у меня? — татуировщик сглатывает накопившуюся слюну и с трудом унимает дрожь, пробегающую мелкой стаей по спине. Немного растерянно показывает пальцем, обтянутым латексной черной перчаткой, на собственную шею, где из-за ворота водолазки выглядывает рисунок желтого четырёхугольника, напоминающего по форме искру. — Ты… шутишь, да? Альбедо так мило смущается. Кэйя бы соврал, если бы сказал, что совершенно холодно дышит к бывшему медику, которого он повстречал в своём вузе на перерыве, когда им двоим было по девятнадцать лет. Соврал бы, если бы сказал, что не заставил себя закончить этот тупой бакалаврат лишь из-за того, что бы было больше причин и поводов видеться с этим замкнутым необщительным парнем, который постоянно утыкался в свой блокнот с рисунками при любой хоть капельку неловкой ситуации. Соврал бы, если бы сказал, что прекратил ездить на байке и продал его не потому что Альбедо приходил к нему в больницу после аварии, лишившей Альбериха глаза, не взирая на пары и приближающуюся защиту диплома. Кэйя бы соврал, если бы сказал, что его не задевают слова Альбедо насчет того, что они даже не друзья, а просто приятели. Один. Стена треснула. — Нет, не шучу. — улыбается бывший байкер во все тридцать два зуба, которые после той аварии восстанавливать стоило целое состояние, ослепляя парня напротив своей до жути привлекающей улыбкой. — Я хочу, что бы у меня был такой змеёныш, до жути напоминающий тебя. Ты ведь мне не откажешь? — на самом деле Кэйя волнуется, потому что Альбедо, как хозяин этого салона, может прямо сейчас выгнать Альбериха и отказать ему в прихоти, как всегда строго наказав ему больше так не шутить. Но, к его счастью, Альбедо мнётся, пытаясь упорядочить неизвестные никому, кроме него, мысли. Это вселяет в нахальца уверенность и он в два шага подходит к своему мастеру, аккуратно касаясь его подбородка пальцами и настойчиво тянет вверх, заставляя того поднять голову и заглянуть себе в глаз. Их лица оказываются друг напротив друга, и Кэйя упивается тем, как в обычно спокойных глазах плещется сейчас шторм из мыслей. Два. Трещина расползается. Альбедо никогда не чувствовал себя своим ни в каком коллективе. Ни в коллективе своего потока, ни в компании парней из медицинского общежития, ни в клубе, где каждый третий пытается к нему подкатить. Ему не было места и на встречах артхаус-художников их города, не понимающих, почему Альбедо не пытается копировать чужие стили, не было и в спортзале, куда он ходил дважды в неделю после работы. «Принц мела» — так его прозвали в вузе еще на втором курсе. Почему? Потому что не понимали Альбедо, считали его странным и отстраненным, не могли найти общий язык. Спокойный и, порой казалось, высокомерный взгляд, а так же вежливые манеры не ценились среди студентов, а напоминали какого-то принца-зазнайку из английской культуры. А что бы прозвище похвалой не казалось, сравнили ещё с куском мела — сухим и абсолютно пресным на вкус, будто Альбедо должен быть приторно-сладким, что бы всем понравиться. Впрочем, Альбедо даже не чувствовал дискомфорта. До поры до времени. Блондин всю жизнь прожил в социуме, где окружающие его изолировали. Девочкам всегда нравилась его внешность, а парни по-доброму завидовали талантам, но ни одно общение не задержалось надолго. Альбедо был… «прикольным» на один раз, но долго с ним поддерживать общение никто не пытался, зовя только за компанию, а потом в этой самой компании игнорируя его большую часть времени и общаясь с кем-то другим. А потом в его жизнь ворвался Кэйя. Нахальный. самоуверенный парень, учившийся на другой специальности в том же вузе. что и он. Интересующийся хирургией и мотоциклами, он казался Альбедо немного похожим на гопника, который каким-то невероятным чудом пробрался в медицинский вуз, дав взятку кому-то сверху или имея связи где-то в администрации учебного заведения. Ни тот, ни тот вариант не прельщал Альбедо, который просто хотел спокойно отучиться и не наживать себе проблем. Но, как оказалось, всё было намного проще. Пусть блондин и не хотел особо поддерживать общение с незваным гостем в своей жизни, социальная составляющая Альбедо требовала внимания к себе и никого другого, кем её можно было бы удовлетворить, на тот момент не было, поэтому у Альбериха появилась возможность показать себя настоящего. Через тупые шутки, через заботу, прикрытую похабным флиртом, через неуверенный страх в глазах, когда всем другим из своей компании он открыто рассказывал о своей ориентации в первый раз. Пускай Альбедо не сразу это понял, но Кэйя оказался удивительным человеком, приятным и ласковым, пускай зародившийся страх потерять и этого парня после сближения не позволял обычно рассудительному ботанику назвать их кем-то большим, чем «приятели». Кэйа любил мотоциклы не за какие-то понтовые модели, а за ветер в лицо, за звук мотора, за массивный вес, послушно выполняющий то, что от него хотели. Кэйа любил музыку — так неподходящую ему классику и живые концерты. Особенно Кэйа любил звук скрипки, на которой, кстати, Альбедо, по счастливому стечению обстоятельств, умел играть. Кэйа любил арт-искусство и с жадностью рассматривал чужие рисунки, рисунки Альбедо, прямо из рук вырывая у него скетчбук, не давая отвлекаться от неловких ситуаций. Иногда Альбедо казалось, что Кэйа любил всё, что было хоть отчасти похоже на него. — Я… Ох, — Альбедо снова теряется и хочет отвести взгляд, потому что ему неловко и он не знает, почему сердце в груди пропускает удар от пристального взгляда, но сильная рука поднимает подбородок ещё выше, мешая убежать даже взглядом. Синяя радужка, кажется, стала ещё темнее, чем раньше, и Альбедо совершенно не хочет (а может, боится) представлять, что творится в этой бестолковой голове. — Почему? Ты ведь даже не вкладываешь никакого смысла в этот трикветр. Зачем тебе его набивать? — Альбедо закусывает губу, потому что говорить становится сложнее, но взгляд больше спрятать не пытается. Хороший мальчик. Три. Стена начинает трещать. Альбедо и Кэйя — разные, практически полные противоположности, но дополняющие друг друга, как солнце и луна. Кэйя высокий и смуглый, Альбедо — всего-то сто пятьдесят девять сантиметров и бледный, как мертвец. Кэйя пахабный и самоуверенный, а Альбедо вежливый и замкнутый. Кэйя не может нарисовать даже ровный круг, а Альбедо рисует шедевры на чужих телах. У Альбедо никогда не было кризиса ориентации, как не было и того, кто заставил бы его думать об этом, а Кэйя очень сильно переживал по поводу осуждения с чужой стороны, но ни секунды не сомневался в том, что его привлекают парни. Они вдвоём — совершенно разные. Но Альбедо почему-то безумно нравится настойчивое прикосновение мозолистых пальцев к нежной коже, даже если пальцы сжимают чуть сильнее, чем нужно, и даже если перед ним сидит парень. Он хочет отпрянуть, не понимая, что с ним происходит, но тело не слушается. — Раньше и правда не вкладывал, — задумчиво тянет Альберих, одним взглядом посмеиваясь над тем, как Альбедо из хладнокровной змеи превратился в растерянного щенка. — А сейчас вкладываю, и значение этого трив… кварт… трикветра для меня очень важно, — Альберих заговаривается, но выражение чужого лица не меняется. Кажется, Альбедо последние секунд сорок просто не дышит. — И какое же? — Альбедо любопытен, любопытен черезчур отчаянно, потому что он знает, что идти на поводу у шуточек Кэйи совершенно не стоит, иначе она затянется, и ты погрязнешь в ней только глубже. Он знает, но послушаться свой разум почему-то не может. — Нужно ведь три связанных значения, верно? — Кэйя не ждет ответа, лишь улыбается шире, наклоняясь ближе к Альбедо, чувствуя, как по чужому телу проходит небольшая дрожь. — Первое: холод и отстраненность, — чувствуя, что лицо напротив не пытается никуда спрятаться, Кэйя перемещает ладонь с подбородка на плечо и Альбедо почему-то облизывает губы, с трудом заставляя себя выдохнуть. — второе: страх и замкнутость, — их носы соприкасаются, но совсем невесомо, будто бы понарошку — третье: смущение и тактильность. — Альберих видит непонимание в глазах напротив, но кажется, не собирается объясняться, закончив свою мысль на этом, просто молча смотря в глаза напротив, пока Альбедо не сдается, гложимый интересом. — И что связывает… эти вещи? — не совсем понимающе задается тот, не зная, куда деть руки, потому что мозг неожиданно вспомнил об их существовании и не хотел забывать, пока пальцы не коснулись запястья, лежащего у самого тату-мастера на плече. Повисает пауза, которая лишь подогревает интерес, заставляя кусать щеки. Альбедо кажется, что над ним откровенно издеваются. Или не кажется. — Ты. — короткий ответ, многозначительный взгляд, но блондину этого недостаточно, поэтому Кэйа продолжает — Ты и есть та змея, которая соединяет в себе всё это. Ты почти всегда ведешь себя отстраненно и вежлив, но боишься остаться один и прячешься за планшетом, где всегда что-то рисуешь. Ты пытаешься отталкивать, но у тебя это, честно говоря, плохо прокатывает. По крайней мере, со мной, — Кэйя держит небольшуи паузу и ласково поднимает руку чуть выше по бледной шее, ложась на чужую щеку. — И это заставляет тебя очень мило смущаться, Бедо. Ты очаровательно смущаешься, пытаясь скрыть, что тебе нравятся чужие прикосновения. Прячешься за толстовками, вечно одеваешь перчатки раньше, чем приступаешь к сеансу тату, но не пытаешься остановить, если я тебя трогаю. Вот так, — рука на щеке опаляет своим теплом, а большой палец начинает показательно гладить нежную кожу. — Ты прекрасен, Альбедо, и ты символ моего трикветра. Четыре. Стена рушится с грохотом, поднимая пыль и между ними не оствается ничего из того, что выстраивал Альбедо с таким титаническим терпением и непоколебимой решительностью. — Я не… — Бедо почему-то не может продолжить. То ли от такого непривычного прикосновения к своему лицу, то ли от такого ласкового обращения, то ли от смысла сказанного, которое доходит с опозданием, потому что Альбедо вдруг понимает много чего из того, что раньше даже не приходило в его голову, гонимое всеми возможными методами. И Альбедо делает то, что ему совершенно не свойственно. Он протягивает руку немного вперед и, неуклюже сминая ворот чудой толстовки, притягивает Кэйю ближе, неуверенно касаясь его губ своими, совершенно не зная, что и как нужно делать, но прижимается так стыдливо, жмуря глаза, что Кэйя не может устоять и целует в ответ, умело и аккуратно, притягивая Альбедо к себе за заднюю часть шеи и аккуратно углубляет поцелуй, уже и самостоятельно прикрывая глаза. Он почти уверен, что завтра у него будет прекрасная новая татуировка на груди, а у Альбедо будет выходной. Кэйя не даст этому снова закончится неловких избеганием, ему слишком нравится такой Альбедо.