Сигареты из окна

– Мой мальчик Чонин всегда курил, когда не мог уснуть. – Он исчезал на полтора часа, а когда возвращался, шёл чистить зубы.

***

Но Хёнджин всё ещё мог слышать запах сигарет на волосах с отросшими корнями, когда обнимал его со спины; мог чувствовать горький привкус, когда целовал его обкусанные губы. И он снова утыкается в его пропахшую табаком макушку, зарываясь носом в подобные соломе пряди и бережно перебирая их ледяными пальцами. Ветер промозгло дует из форточки, раздувает короткий – по подоконник – тюль. Косые капли звонко врезаются в кафельный пол, на котором бестолково помигивает неоновая тень вывески какого-то бара напротив. Надо будет как-нибудь всё же купить нормальные шторы. – Ян-щи, я хочу спать. – Спи. – Не могу. – Перестань выбирать меня. Раз за разом. День за днём. Хёнджин просыпается, уже не заставая Чонина, с синюшными синяками под глазами, сыпет порошковый кофе из дешёвого пакетика, а потом уходит. Возвращается, когда дело к ночи, и всё равно потом ещё какое-то время ждёт его. Где ты пропадаешь? Бессонница – одна на двоих. Хёнджин должен высыпаться, но в предпочтении – ночами липнуть к любимому донсену. Лучше любого успокоительного, лучше любого наркотика. Чонин рядом – значит, ещё день-другой всенепременно жизнь будет в порядке. Мёрзнут – две ледышки, которые ночь за ночью каким-то немыслимым образом греют друг друга. – Пожалуйста. Брось. – он чихает от запаха сигарет, но упрямо не отстраняется. – Обещаю. – в какой раз повторяет Чонин. – Хорошо. Чей-то телефон истошно вибрирует. Хёнджин не знает, кому из них двоих так настырно названивают, но и не силится проверить. Если и ему – плевать. Знаешь, Ян-щи, люди говорят любимым, что те – их личные наркотики. Я же скажу, что ты – моя личная терапия, которая спасает от реальности бесконечно лучше каких бы то ни было веществ. Младший отвечает на звонок и, прежде чем на том конце провода начинают шуршать, велит: – Напиши сообщением. Не могу говорить. Хёнджин вздыхает. Он в силах только прижать к себе крепче, сохранить мгновение на подольше, потому что Чонин вполне себе может сейчас снова куда-то уйти, оставив после себя лишь цитрусово-сигаретный шлейф и привычные слуху слова… – Увидимся… позже. Когда я вернусь. – произносит он, читая сообщение от звонившего человека. Время к четырём утра. Секундная стрелка ритмично пощёлкивает, отсчитывая время до предстоящего момента. Момента, когда входная дверь глухо хлопнет и превознесёт в тёмную квартиру одиночество. Не включая свет, Ян натягивает на голый торс безразмерную толстовку, а на продрогшие ноги – носки. Он так и уйдёт в розовых пижамных штанах. Он захватывает замызганную чёрную сумку через плечо, а Хван приподнимается на локте. – Ну, пока? – младший скорее спрашивает, чем утверждает. Хёнджин понуро встаёт с кровати и идёт за ним к прихожей. – Не включай свет. – Не буду. – Хван знает: его мальчик любит темноту, любит ночь, а бьющий в глаза свет не признаёт, ровно как и дневное время суток. Сложно представлять, какой необычайной важности у него дела появляются. Когда мы увидимся в следующий раз? Через сутки? – Ян-щи. Пожалуйста, – он обречённо вздыхает, пока тот трясущимися руками берёт с коврика обувь и развязывает шнурки. – Возвращайся домой скорее. Домой… домой. Вправе ли он так называть эту квартиру? Да, вправе, пока здесь витает цитрусово-сигаретный запах. Это дом – до тех пор, пока здесь с ним делит площадь его курящий мальчик. – Конечно. Как неубедительно. Хёнджин присаживается на корточки, чувствуя, как трещат от такой амплитуды движения окоченевшие мышцы. Он обхватывает жёсткие скулы двумя руками и ощущает, какой болезненно низкой они температуры – точно как и его руки. – Я скучаю по тебе. – Я всё ещё тут. – совсем слегка улыбается Чонин. – Да… и ты опять уходишь. Опять сбегаешь. – он отводит глаза, а ладонями очерчивает изгибы его сжатой челюсти, шеи и, наконец, острых плеч за толстой тканью кофты. – Прости. Я знаю, там, наверное, что-то очень важное. Хёнджин никогда, никогда не старался вынюхивать, куда же порой уходит любимый донсен. Не следил – лишь провожал взглядом его удаляющийся по улице вниз силуэт, стоя у открытого окна. Чонин не захотел рассказывать однажды, не захотел дважды – значит, ему и правда совсем не обязательно это знать. Потому что Хёнджин доверяет ему. Потому что Чонин – самостоятельный человек, который вправе что-то держать при себе. – Я подумывал взять выходной, – старший рассеянно смотрит, как тот никак не может справиться с перепутанными шнурками. – Чтобы по-человечески отдохнуть. С тобой. Что думаешь? – Это не стоит того. Тебя урежут. – бездумно отвечает Ян. – И что? Думаешь, мы не проживём без несчастной платы за один день? – Да и я буду занят. Ладно. Занят – так занят. Ничего страшного. Перебьётся бессонными ночами в объятьях. – Да блять! – психует Чонин, отпуская кроссовку. – Что, опять перевязал там морских узлов? – по-доброму хихикает старший, – давай. – и берёт обувку, начиная самостоятельно распутывать шнурки. – Не надо. – он берёт другую пару – сланцы. Если честно, Хёнджин подумывает, что его курящий мальчик скоро его бросит. – Ты замёрзнешь. – Ничего. Мне тут недалеко. – Ян встаёт: – всё, я ушёл. Пока. Хван приподнимается тоже. В мраке лишь свет из окон – лунный или от фонарей, может, от дурацкой неоновой вывески – очерчивает аккуратные черты лица. Чониновы глаза – сонные, совсем слегка волнующееся – не смотрят прямо, а уныло пробегаются по растрёпанным волосам хёна, по его застиранной футболке и босых ногах. А Хёнджин посмотрит прямо, едва прислонится, чтобы вдохнуть поглубже его запах: они опять будут порознь целые сутки. У него опять отбирают любимую терапию. Опять лишают возможности не спать целую ночь, копошась в соломенных, но по-своему нежных и мягких волосах. Ян придвигается поближе и… обнимает его? Даже абсурдно то, с какой неловкостью это происходит. И он редко обнимает его сам – обычно именно Хван зацеловывает его, обхватывает поперёк живота и ласкает холодные руки. – Пока? Хёнджин прижимается губами к его шее, касаясь ими совсем едва-едва. – Мгм. – еле слышно вздыхает старший. – И вернись скорее. Он скучает по Чонину всегда. В одной кровати ли, на разных концах города ли, – никакой разницы. Ему всегда мало любимого донсена. Всё. Время вышло. Ян спешно покидает дом, и входная дверь глухо захлопывается. Хёнджин ещё чувствует тепло его холодного тела и привычно идёт к окну, чтобы провожать взглядом родной силуэт. А в комнате всё то же самое: тонкое одеяло, одиноко брошенное на полу, пощёлкивание секундной стрелки, пачка сигарет да розовая зажигалка, зябкий ветер. И запах. Зевая, Хван облокачивается на подоконник. Смотрит: Чонин слабо, нехотя передвигает ногами, ступая в сланцах по улице вниз. От его головы идёт серый дым. На самом деле он никогда не бросает, а лишь говорит, что бросит. Интересно, что он делает, когда ему надоедает? Силуэт выбросил окурок на мокрый асфальт. Чонин всё дальше и дальше, скупая слеза на хёнджиновой щеке – все медленно стекает и стекает. Холодно. Он закрывает окно, когда тот исчезает из поля зрения. Апельсиновый запах вперемешку с табачным заставляет трепетно втягивать, глотать воздух, чтобы проталкивать его себе в лёгкие, сохранять надолго: они увидятся нескоро. Хёнджин всегда просит приходить быстрее, а Ян всегда отвечает заученным «Конечно». И он никогда не приходит быстрее. Где ты пропадаешь? Когда же ты вернёшься?

***

Он уже не вернётся. – Мой мальчик Чонин всегда курил, когда не мог уснуть. Хёнджин выбрасывает второй окурок из окна. С их последней ночи прошёл ровно месяц. – А когда возвращался, шёл чистить зубы. Но я всё равно мог слышать запах сигарет на волосах с отросшими корнями, когда обнимал со спины; мог чувствовать горький привкус, когда целовал обкусанные губы. Теперь он стал курить. И так и не купил занавески. Сигареты – личная терапия, коей некогда был его курящий мальчик. Теперь цитрусово-сигаретный запах он чувствует только от своих холодных пальцев, когда после очередного «сеанса» режет цедру и в одиночестве ест апельсины – их любил Ян-щи. Запах выветрился уже на третьи или даже вторые сутки после того, как тот ушёл. Он не отвечал более на звонки, не заходил в сеть. Грязный переулок, слякотные лужи, перевёрнутые баки. Хёнджин нашёл его первым – там. Мёртв. И кто бы знал… его курящий мальчик не бросил не только сигареты, но и наркотики. И кто бы знал, что ему стоило насторожиться факту, что Чонин держал в твёрдом секрете цель своих ночных похождений. Он был дилером? Курьером? Может, простым наркоманом, сбегавшим во имя незаметности? А, впрочем, уже не важно. В любом случае Хван ненавидит себя. Он называл его любимым, и он же так халатно относился ко всему происходящему. Неужели нельзя было догадаться, подумать, что всё может оказаться мутными делишками, а не «чем-то важным», как Хёнджин однажды выразился? Он смотрит в окно, стараясь не задерживать взгляд на чём-то одном. По этой уходящей вниз улочке больше не пройдётся родной силуэт, над головой которого завсегда был серый дым. Он вспоминает, как каждую ночь неоновая вывеска от бара напротив била в глаза и отбрасывала неприятную тень на пол. Чонин вечно чертыхался из-за неё – любил темноту кромешную, что поделать. – Но это успело измениться двенадцать раз с тех пор, как ты ушёл. – он грустно усмехается. И теперь в окне совсем черным-черно. Третий окурок полетел вниз. «Лунные ночи кажутся тебе такими пустыми, потому что когда ты зовёшь меня, тебе никто не ответит», – сказал бы Ян-щи. Дом перестал быть домом.