вереск, бирюза

яркие глаза,

вереск, бирюза.      

      летом их — детдомовских подростков — по вечерам начинают отпускать к ближайшей речке на час-два, на это время полностью предоставляя их самим себе. со стороны руководства это, конечно, вверх безответственности — так говорит серёжа. олег лишь жмёт плечами, мол, им по шестнадцать-семнадцать уже всем, взрослые, разберутся сами как-нибудь, и вообще, радуйся, серый, надоело уже в душной комнате весь день сидеть.       пацаны сразу же развивают на берегу бурную деятельность — кто-то усаживается под деревья, с притащенным откуда-то пивом, кто-то дымит сигаретами, не напрягаясь наконец, что нужно ныкаться, кто-то додумывается приспособить пустую бутылку под футбольный мяч. то тут, то там раздаются звонкие крики, редкий для детдома смех, топот, и всплески воды.       серёжа купаться не любит — вода для него, теплолюбивого, холодновата, а мокрые плавки всегда мерзко липнут к коже и слишком уж долго сохнут. олегу на мокрое плевать, но без серёжи ему в воде скучно, поэтому они, как и всегда, тусуются в отдалении от всех, на берегу.       разумовский неизменно притаскивает свой блокнот с рисунками и черкает всё, что видит вокруг — речку, деревья, цветы, собак, пробегающих мимо — раздражённо отмахиваясь от душного сигаретного дыма, летящего к нему от курящего рядом волкова. — да выбрось ты эту дрянь, ну, — рявкает, не выдерживая, серёжа, когда дым в очередной раз застилает его чувствительные глаза и дразнит нос, и смотрит на волкова недовольно. олег послушно тушит сигарету о землю, вместо неё закидывая в рот травинку, игнорируя это же негигиенично, олег, о боже, а через час опять закуривает. идиллия.       иногда они, убедившись, что никто в их сторону не смотрит, а тень дерева, под которым они всегда устраиваются, надёжно укрывает их от любопытных глаз, лениво целуются, деля тёплое влажное дыхание на двоих. серёжа всегда при этом смешно краснеет щеками и напрягается всем телом, и олегу приходится долго гладить его поясницу, чтобы он наконец расслабился.       пусть им разрешено проводить здесь всего час, это гораздо лучше, чем сидеть безвылазно в детдоме, где пыльный, спёртый, тёплый воздух, душные комнаты, со сломанными окнами, которые едва-едва открываются для проветривания, а в коридорах дежурят обмахивающиеся полотенцами доставучие воспитательницы.       пацаны периодически вытаскивают олега к себе, погонять в импровизированный футбол, но он неизменно покидает их, рано или поздно возвращаясь к заскучавшему без компании серёже.       к середине лета они натыкаются на небольшой луг в двух километрах от пляжа. он негустой, местами совсем высохший, но всё равно красивый. они размещаются прямо на траве, постелив скинутые ветровки — по вечерам сильно холодает.       новое место приходится серёже особенно по вкусу — здесь нет других мальчишек, ветер красиво покачивает траву, а ещё много разных растений. его тонкий блокнот постепенно заполняется пёстрыми соцветиями, листами и лепестками, а олег довольно отмечает для себя ещё один плюс луга — можно целоваться сколько влезет.       в бессонницу или просто в плохие дни, они по ночам сбегают туда, раскидываются на траве и смотрят на яркие звёзды. олег укладывает голову на тонкое плечо и слушает серёжины рассказы про созвездия — о, а это, кажется, волосы вероники. а ты знал, что она была женой египетского царя?       днём же, когда они отделяются от остальных ребят и уходят на луг, серёжа рисует, а олег бессовестно пользуется его увлечённостью, разглядывая его под тихое шуршание грифеля по бумаге.       серёжа красивый очень, а с солнцем, блестящим в рыжих волосах и в окружении цветов, выглядит как лесная фея или какой-нибудь чудной эльф. свет делает его светлую кожу будто прозрачной, выделяя синие вены на руках, голубые глаза становятся светло-серыми, веснушки искрами мягко светятся на щеках.       олег заглядывается на изящные руки с трогательно торчащей у запястья косточкой, на острый изгиб кадыка, прикрытый огненными, действительно будто полыхающими на солнце, длинными мягкими волосами; на поджатые в усердии бледные губы, уже не такие потрескавшиеся, по сравнению с зимой.       олег несдержанно крадёт у него поцелуи раз за разом под возмущённые бормотания — олег, дай хоть штриховку закончить, ну волч, ну! — наслаждаясь теплом бледной кожи под пальцами, мягкостью чужих губ на своих и щекоткой рыжих волос и длинных ресниц на своих щеках.       когда от поцелуев уже стираются губы, а глаза устают следить за ровными линиями, выводимые нервными серёжиными пальцами, волков целует его в лоб и встаёт, с удовольствием потягиваясь и хрустя шеей.       он проходится по полю, чувствует, как небольшие цветы касаются его голых лодыжек, и в голове вдруг загорается идея. маленькие стебельки под его пальцами скользкие и непослушные, но спустя тридцать минут усердия и недовольного пыхтения, когда очередной цветок выбивается из плетения, на голову серёже аккуратно опускается венок.       тот непонятливо мотает головой сначала, пытаясь сбросить непривычный объект, но олег шикает на него, и разумовский додумывается коснуться волос пальцами. небольшие цветы встречают его касание мягкостью и прохладой крохотных лепестков, а вылезшие стебли с травинками щекотно колются.       олег наблюдает за тем, как чужие губы изгибаются в радостной улыбке, оголяя трогательные верхние клыки, а распахнутые в приятном удивлении глаза останавливаются на нём. — ты венок мне сплёл? ты умеешь? откуда? — наперебой щебечет серёжа, осторожно — чтобы, не дай бог, не распустился — ощупывая венок уже двумя руками.       олег ухмыляется ему уголком губ, закидывая в рот травинку. — секрет.       и уворачивается от тычка острым локтем в ребро от недовольного серёжи, довольно щурясь на солнце.       и пока другие ребята из детдома периодически шепчутся о том, какая у серёжи с олегом всё-таки «странная» дружба, серёжа устраивается в волковских объятиях удобнее и сам тянется за поцелуем, пока олег бережно вплетает в рыжие пряди полевые цветы.

талая вода.

зима обречена.