учитель и лис

      Я закрывал школу на закате дня. Во дворике пахло свежескошенной травой. Небольшой участок в углу мы вскопали с детьми для сада, но как пояснили дети, нужно землю готовить заранее. Они обещали по весну принести рассады из своих огородов и садов.       Мои скудные познания в садоводстве забавляли детей:       — Накаджима-сенсей, вы ведь университет заканчивали, а держать косу не умеете, — заметила самая старшая из детей девочка Хару. Она и стала старостой класса.       — Ну, я ведь не сенокосу учился, — вытер пот со лба.       Август клонил к своему завершению, осень дышала ранними ветрами. Небо более не отдавала желтизной, трава из свежезеленой стала пожженой. Дышалось легче первых дней здесь. Я уже как-то немного свыкся с сельской размеренностью. Даже успел получить письмо от Фукады, где он указал адрес своей бабушки, которой я мог «бедняга, сходить поесть нормально».       Девочка в короткой желтой юкате поравнялась со мной и подвязала содэ кимоно посеревшей лентой. Хару отличалась от немногих девочек в школе: под юкатой она носила сероватые штаны, как у мальчишек; и пострижена по-мальчишески налысо. Лишь тонкий и звонкий голосок, утонченными чертами лица выдавали в ней девочку. Быть может в ее семье ждали мальчика, так как он мог взять на себя все хозяйство и имел положение выше какой-то вещи в обществе.       Она взяла косу из моих рук и уверенно сжала треснувший деревянный черенок. Твердо начала косить, будто в своим тринадцать имела многолетия опыта. Воодушевленные её примером оставшиеся после уроков дети сходили за вилами и граблями в амбаре.       — Сенсей, присядьте. Мы сами все сделаем, — Минору подвел меня к веранде. — Старикам нельзя перетруждаться.       — Мне двадцать два, какой я ещё старик, — намучено возмутился я.       — А, ну тогда. Просто отдохните, вы выглядите очень слабым, — поправил Минору. Да уж, я посмотрел на свои худые руки, явно не ожидая сравнения со стариком. Да и не такой я уж и старый.       Я вгляделся на опушку, мимо ограды прошли два бакэдануки с повязанными платками в горошек на шеи и соломенных шляпах. Они что-то тащили в распухших мошонка. Остановившись около ворот, один из них глядел на меня.       — Смотри, видящий, — он позвал своего друга. Я отвлекся от них, пытаясь сосредоточиться на работе детей. Хару что-то объясняла младшим. Казалось, что бакэдануки ушли, однако они лишь перебрались ко мне под бок.       — Человек, поиграй с нами, а? — тянул за рубашку тануки в красном платке. — Не каждый день встретишь видящего. Поиграй, пожалуйста.       — А мы тебе, — тануки в зеленом платке начал рыться в своей мошонке. — Золото дадим.       Я упорно молчал, стараясь игнорировать енотов под боком. Их мешки чем-то звенели, и по мимо лесной грязи от них несло алкогольной амброзией. Дети быстро управились с разросшейся травой.       — Ну, вот. Красота теперь, правда, учитель, — Хару улыбнулась, отложив косу.       — Правда, вы большие молодцы, — улыбнулся я детей, а тануки неугомонно качали ножками.       — Боится, что его сочтут за сумасшедшего, братец. Я слышал в соседнем селе, Макота-кун выпил с одной пьянчугой, обещал всякого. А на утро тот явился и начал плакаться, что жена выгнала его из дома. Мол, не нужон мне такой человек. Всё пропил в доме, голова только оставалась и то её продал сакэ, — тануки слева чесал живот.       — До свидания, сенсей, — Минору поклонился и направился с остальными домой в село.       — Вы прячетесь, а я ищу? — наконец оглянул я своих собеседников.       — Да-да, человек, — захлопали лапками тануки.       — Отлично, я закрою глаза и считаю до десяти. А вы прячетесь, — я прикрыл глаза и начал считать. –… Десять.       Я ушёл домой по рыжеющей черной дорожке. С запада дул холодный ветер, отчего я поежился. Кожа покрылась россыпью дрожи, потирая плечи я вернулся домой. Меня первым делом встретил вечно улыбающийся лис в ожидании нового дня моих самоистязаний.       — Как прошёл день? — поинтересовался Дазай, волочась за мной по слегла заросшей каменной тропинке.       — Встретил бакэдануки, хотели поиграть, — ответил я, бросая ботинки у гэнкана. Кёка несла на бамбуковой подставке чай на веранду, явно привыкнув к возникшему укладу.       — И как?       — Остались там в школе, ждут когда я их найду, — скинув почтальонку на кухне, я вышел на веранду. Глициния осыпалась сиренью на пожелтевшую траву. Насыщенное цветом небо тонуло в синеве ночи.       Дазай накинул на меня коричневое хаори, перед тем как сел рядом. Я недоуменно оглянул его от хвоста до ушей, и о чем только порой думал этот лис.       — На улице задувает холодный ветер, — будто прочел он мой немой вопрос.       — Благодарю, — слегка улыбнулся я ему. — Чем занимался ты?       — Нашел в твоей книге эти странные штуки с листами, — скривился в неприязни Дазай.       — Книги?       — Да-да, там какие-то странные закорючки. И никаких картинок, не интересно, — прыснул лис, а лишь легонько посмеялся. Кто же знал, что Дазай — неуч. — Чего смешного?!       — Ты читать не умеешь, Дазай-кун? — я отпил горячего чая из чашки, тепло разлилось по телу, и былая мелкая дрожь под хаори прошла. Я прикрыл глаза. Стало хорошо, и душевно смирно.       — Не умею. Я ведь не человек. Нас не учат читать, писать, — фыркнул лис, нахмурившись.       — Хочешь научу? — я взглянул на него одним глазком, блаженно улыбаясь.       — Не нужно оно мне.       — Как знаешь.       К ночи наступала самая неприятная для меня пора. Бритвенный нож дрожал над обнаженной рукой. Днем ранее подлому лису хватало одной царапины и от разу к разу его требования росли. Вчера я располоскал пол руки, сегодня он ждал всю руку. Я не мог, какой бы мимолетной боль не была, это не приносило ни толики удовольствия, как тому же Дазаю.       Мы сидели в полной темноте в гостиной с закрытыми фусуми. Ночь выдавалась холодной. Лис сидел предельно близко напротив. Когда я смотрел на бледную кожу, не зная откуда начать. Откуда бы не начал, кицунэ залижет раны, причём буквально.       — Начинай уже, мы так иначе всю ночь просидим, — зевнул Дазай.       — Ты куда-то спешишь?       — Нет, но, чем дольше ты тянешь, тем сильнее твой страх, — он взглянул прямо в мои глаза. Положил голову на плечо в тянущимся ожидании.       Я лукавил, говоря, что меня пугает боль, что я не чувствую удовольствия от этого занятия. Право резаться неприятно, но эти узорчатые касания языка Дазая по руке, вызывали совсем уж странную реакцию у моего тела, узлом стягиваясь в животе. Становилось дурно не от потери крови, которая была небольшой, но достаточно для болезненного тела, а от вожделенного взгляда карих с краснотой глаз.       Я отложил нож, не коснувшись им руки. Скучающие глаза Дазая оживились, а уши вздернулись в любопытстве.       — Два дня только? Я думал твоего упрямства хватит дольше, — лукаво заулыбался лис.       — Условие: целовать только в щеку или в губы, без языка, — я отвёл взгляда, не желая глядеть на этого самодовольного нахального лиса.       — Конечно, — он залез на мои колени и начал выцеловывать каждый участок моего лица. И все же то было позорнее любого самоповреждения. Один раз даже прошелся мокрым языком по щеке, совсем как какой-то щенок при виде хозяина.       Он ловил любую возможность подкрасться и поцеловать в щеку, лоб, подбородок. Всюду в течения дня, даже согласился учиться читать под предлогом: «Если к концу дня я научусь читать эту страницу целиком, поцелуешь меня по-настоящему». К моей радости, он не смог. Надувшись он надрывно изображал плачь. Да столь убедительно, что Кёка пришла его утешать, легонько хлопая по спине.       С улицы начинало тянуть осенней прохладой, мы начали закрывать все сёдзи. Я после горячего фуро скорее ложился под теплый футон, который к моему приходу раскладывала Кёка. Это была первая ночь, когда Дазай спал с нами в одной комнате. Оказалось от его хвоста была польза.       Выходной день проходил размеренно. Я готовился к урокам. Кёка пыталась что-то приготовить из своих скупых познаниях в готовке. Дазай сидел на веранде курил трубку, которая возникла у него сама собой в руках. Он хвастался своими вернувшимися крохами магических сил.       После обеда к нам постучались крайне довольные, забытой мной, игрой бакэдануки и оставили какие-то золотые серёжки, кольца и ожерелье.       — Спасибо, человек. Славная игра получилась, ты только готовься к следующему году тщательнее, — еноты помахали мне своими крохотными лапками. Вспомнив откуда они достали эти ювелирные изделия, я скорее выронил их из рук. Меня передернуло, начал потирать руки о брюки.       — Это сейчас тануки были? — я кивнул. Дазай поднял одинокую в наборе награды сережку и как-то печально разглядывал её. Он прибрал её в карман своего хаори.       — Это ведь сережка, как у Момо, — отметил я, следуя за Дазаем.       — Эта фамильная форма сережек женщин в роду Сиканоин. Их дарят девочкам в возрасте тринадцати лет, — уверенно, но грозно ответил Дазай.       — Даже я не знаю таких подробностей, — я остановился посередине небольшой кухоньки. Долго думать ведь даже не пришлось. Лиса, проклявшая род Сиканоин. Однако то было слишком мелочно и не свойственно даже для Дазая. — А, ясно.       Я вернулся к своему столу, и из учебника, что я взял первым, выпал много раз смятый черновик рассказа. Я как-то забыл по приезду сюда о своих писательских мотивах. Надеясь, что деревенской тишине писать будет легче, плавнее. Однако втянутый человеческим пороком в пространные конфликты потерялся в рутине. Я как-то печально сложил листок обратно в учебник. Дазай ушёл дальше курить на веранде в грузных думах.       К вечеру ко мне заглянула Фумико, изрядно схуднувшая, но отчего-то повеселевшая от моей компании. Она ругалась на хозяина, на его дочь. До ужаса утомила жизнь в том доме.       — Неужели хозяйка все не выздоровела? — пропустил я между тем, от чего Фумико потускнела.       — Знаете, в доме Сиканоин нельзя говорить о госпоже. Правда в том, что её не стало несколько лет назад. Но мужу и дочери легче жить с мыслью, что она не выходит из комнаты из-за хвори, — я налил Фумико сакэ, которое принес на той неделе один из родителей детей, хвалясь моей заслугой перед детьми. Только кувшин очень скоро почти целиком осушил Дазай.       — Вот оно как. Сложно порой принять утрату близкого человека. Понимаю их, — печально улыбнулся я, вспомнив о младшей сестре.       — Однако они создали для себя слишком зыблимый мир. Как я не пыталась им напомнить о настоящем, они все ругают меня, — осушила чарку женщина. — Да и мама приболела немного.       — Я слышал ваша мама старожил. Должно быть она очень сильная женщина.       — Да так и есть, — мило улыбнулась вновь Фумико. — Она последняя жрица храма Инари.       — Невероятно.       — Она знала саму гудзи. Была её последней ученицей, — продолжала Фумико.       Она ушла перед надвигающейся грозой. Воздух потяжелел, ветер сдувал листья с дубов и сгибал молодые побеги можжевельника. Кёка прибрала посуду, а я, разложив футон, улегся на него. Закинутый на меня хвост Дазай, щекотал нагие участки тела.       Сам он лежал с книжкой китайских сказок, упорно пытаясь произнести хоть что-то в слух. Лис чуть ли не закипал от своей неудачи в чтении.       — Дазай, а ты был тем самым кицунэ, что проклял род Сиканоин?       — Не проклинал я никого, что ещё придумали про меня, — он вертел в руке книгу. — Но девка у самурая и правда была краше всех на селе.       — Сережка ведь её, — я тихо подвел неприятный итог.       — Её. Подумаешь развлекались разок, что беда какая, — он сложил книгу на грудь. — Правда, она ребенка родила через девять месяцев, которого, обрезав пуповину, утопили в речке.       — Какой кошмар, — я повернул голову к нему. Он пожал плечами: какая разница.       — Ух, старик тогда разгневался и велел отстрелять всех лис, в надежде прибить и меня по пути. Но разошлись его ученики до лесного пожара. Тогда не только лисы живьем погорели. Меня убить он все равно не смог, вот же, дурак, — тихо посмеялся Дазай. В голосе не было ни капли сожаления за содеянное, за обречение своих собратьев в адское пламя. Однако кицунэ ведь не сбиваются в кланы и роды, как тэнгу.       Я испытывал и печаль, и отвращение к фигуре ёкая, что лежал под моим боком. Хотя едва ли черно-бурая лиса являлась постоянным видом здесь.       — Я сожалею, — поднялся Дазай. — Пусть то и не звучит в моём голосе, не отзывается в сердце. Но генко ведь не должны вредить ни людям, ни себе подобным. Я остался лисой на сотню лет в наказание своему преступлению. И гудзи явно смилостивилась надо мной.       Я присел на футон. Не зная, что ответит Дазаю. Возможно, в тот миг проглотил язык, или чужая незримая боль, молью проела в груди пустоту. Но не прожить ситуацию не равняется отсутствую сочувствия к случившемуся. Я опустил из рук лиса книжку на колени.       — Если ты прочитаешь хотя бы первую строчку, я разрешу себя поцеловать, — я провел пальцем по шершавой бумаге.       — Незаслуженно низкая цена, но я согласен, — улыбнулся лукаво вновь лис.       Сидел я с лисом с часу где-то, безумно клонило уже в сон. Завтра ждал школа. Но упорству Дазая можно было позавидовать. Худо-бедно он выдал:       — Как-то отправился дровосек в горы хворост рубить, — Кёка захлопала крохотными ручонками. Я, разлепив глаза, тоже похлопал старательному лису. Однако после следовала награда. Поглядев на Кёку, сталось немного стыдно. Однако дзинко не растерялся и накинул одеяло, на несчастную дзасики. Положенного не отобрать.       Я снял свои очки и отложил в сторону. Дазай моё лицо тёплыми руками и не грубо, как в прошлый раз, как-то нежно коснулся губ. Он не спешил, сминая мои губы. Я начал оттаивать, подобному декабрьскому снегу, в его руках. Позволил большей вольность лису для глубокого поцелуя. То казалось чем-то эфимерным и забвенным в миг.       К храму Инари вела разбитая высокая лестница, освещаемая потухшими, заросшими плющом фонарями. Местами бледно-красные тории обвалились под грузом времени. Сглотнув, я начал свой подъем. Холм был крутым и резким, корни деревьев обнажались на поверхности земли: грунт смывали дожди и снега.       Где-то проглядывалось серое небо, готовящееся скорому дождю. На полпути я вооружился сломанной, покрытой мхом корягой в надежде на устойчивость в подъеме. Огибая развалившиеся ворота-тории, я наконец поднялся на равнину. К свалившемуся от тяжести крыши главному зданию вела выстланная каменными плитами дорожка. Пустой тэмидзуи забился пожухлой листвой, покрывшись плесенью и мхом.       Тишина создаваемая окружением высоких хвойных деревьев настораживала и пугала. В округе не были ни единой живности. Твёрдые каменные лисы-хранители осыпались, в надежде возлечь на свои высокие пьедестала. Помимо основного здания сбоку стояли два потускневших деревянных домика. Я подошёл предположительно к лавке, за прилавкам лежали шестигранные ящики предсказаниями. Осторожно, потянувшись за одной. Я немного потряс её, может в ней осталась какая бирка.       — Господин, не трясите меня. Тошнит же, — жалобно издал пропищал ящик. Я выронил его из рук. — Ну, вот теперь ещё и уронили.       — Прошу прощения, — поднял цукумогами. На одной из граней вырос ряд чёрных глаз и кривой рот. Ручек и ножек не было. Должно быть сознание совсем недавно обрёл. — Вас вернуть под прилавок?       — Да, пожалуйста, — глаза заморгали.       — Ещё раз простите, — я оставил ящик на своем прежнем месте.       Второй дом должно быть был административным зданием. Надежды, что в сто с лишним лет назад велась какая-либо документация у меня не была. Да и вряд ли существовал доклад о деле с Дазаем, но храм поверить очень горелось. Каким бы жутким то место не являлась, оно оставалось оплотом ками.       Дернув за дверь, я понял, что она хорошо прибита, и войти на вряд ли получится. Обогнув домик по правую сторону, я приметил харадаси. Девушка с чёрными грязными волосами с забавным лицом в раздувшемся животе сидела на каменном выступе, что сформировался при обвале святилища. Она что-то распивала из горла глиняного кувшина. С ней на пару сидела яотоме в белой простыне и клевала длинным журавлиным клювом.       — Господин, вы туда пройти пытаетесь? — обратилась ко мне харадаси.       — Право, признаться, так и есть, — я потянул за лацканы пиджака. Будто на территории заброшенного храма жила половина пандемониума Хякки Яко.       — Видящий? — пискляво затянула яотоме.       — Эх, Тсукико-чан не успел встретить, — хакадаси вновь хлебнула из бутыли.       Она щелкнула пальцами и задняя дверь отворилась. Я поклонился ёкаем и вошёл в едва освещенную пустую комнату, затянутую паутиной и пылью. На полках стоял один единственный деревянный ящик и то в нем ничего, кроме красного поеденного банта, я не нашёл. И зря прошёл этот путь. Немного расстроено я присел рядом с ёкаями.       — Ты чего такой невесёлый, видящий? — протянул кувшин хадаси.       — А Тсукико не была последней гудзи храма? — я принял напиток. То было очень горьким сакэ, от которого меня сильно скривило. Мерзость.       — Ага, когда я поселилась тут, она была в глубокой старости, в ожидании смерти, — сакэ плескалось в кувшине.       — Со мной живет лис, у которого она отобрала имя, — я снял очки, чтобы протереть их подолом пиджака.       — А этот мусорный лис, — зацокала яотоме.       — Случаем имени его не знаете?       — На то оно и отобрано, что его никто не знает, — пожал плечами хадаси. — Слушай, оставайся с нами. Укроем тебя от дождя, угостим и повеселим.       — Приношу извинения, но мне нужно вернуться домой. И, кажется, сейчас самое время, — на руку упала первая капля дождя. Я поклонился и начал свой спуск.       С каждой ступенькой дождь усиливался, к дороге и вовсе хлынул ливнем. Холодный с задувающим под одежду дождем. Укутавшись в пиджак, я бежал в пору тем узким ручьям воды. Где-то у села нога невольно скользнула на грязи, и я упал навзничь. Горло жгло и перчило. Тяжело поднявшись, я продолжил путь пешим ходом, стуча зубами и дрожа. Щеки разгорались горячечным пламенем, а я раскашлялся так, будто пытался выдавить из себя легкие и внутренности.       Я был раздосадован своей пустой вылазкой, отчего попал под дождь. Подхватив хворь, я игрался с собственной жизнью и ради чего. В думах ноги меня привели к дому старейшины: Фумико. Я начал стучать по малым воротам, надеясь, что их откроет слуга. Под шумом ливня я различил недовольство женщины, ритм дождь по зонту.       — Кто ещё… Накаджима-сама, — она сразу открыла ворота. — Боже мой, скорее пройдемте в дом. Вы весь промокли.       — Нет-нет-нет. Ваша мать, — говорил я с трудом, дрожа.       — Что моя мать?       — Вы говорили, что она была последней мико в храме. У неё не осталось записей о тех летах, дневников каких-нибудь Тсукико?! — холод пробирал до костей, между словами я тяжело кашлял.       — Я спрошу, но, господин. Вы сейчас невесть, что откиньтесь тут же?! — сквозь запотевшие и мокрые очки я не видел её лица, но голос был её пуглив.       — Спасибо, — раскланялся я, и побежал домой. Лёгкие жгло, но желания скорее окунуться в тепло было выше боли и тяжести.       Вернувшись, я упал в столь желанно теплые руки Дазая, который верным псом ждал меня у двери. Окутанный парой хвостов, мне становилось лучше. Я все также дрожал и стучал зубами, но холод сменялся горячечным жаром и ужасным кашлем.       Меня напоили горячим отваром, раздели, помыли и посадили в теплый чан с водой в фуро. Под боком ругался лис:       — Ты не самый здоровый человек, и решил угробить себя окончательно? — он прошипел топчась из стороны в сторону.       — Ты переживаешь, мило, — хихикнул в бреду я.       — Ещё бы: я добросовестный охотник. Добыча должна быть здоровой, мертвечину только падальщики едят, — топнул Дазай ногой.       — Зато я скоро узнаю твоё имя, — я улыбался, прикрыв глаза. Тепло негой топила меня в усталости, хотелось заснуть склонив голову. Впрочем, так и случилось. Екай что-то громко ругался, а я тонул в приятной темноте.