Позови меня с собой

love story - sarah cothran

Механический голос объявляет "Заключённый №3325 готов к разговору", Юнги готов выплюнуть своё сумасшедшее сердце через лёгкие, чтобы оно перестало так яростно стучать. Комната ожидания небольшого размера окружена болотно-серыми стенами, дощаным полом, мерзко покачивающейся одиночной лампочкой. Государство ежегодно выделяет триллионы на развитие и реконструирование досудебной системы, а по итогу всё сохраняется в том же прогнившем виде, как и двадцать лет назад. Поэтому вонь стоит тут такая, что ещё пару тройку вдохов и тело парня повалится на грязный пол. Тюремный охранник подходит непозволительно близко к брюнету и жестом показывает проходить к нужному стулу. Ноги будто приросли к полу, даже мысль о движении наводит тихий ужас на всё сознание, но двигаться нужно, нужно узнать всё возможное, чтобы спасти его. Такого самонадеянного и самолюбивого человека, про которого следовало было забыть ещё месяцы назад, но почему-то задуманное так и не воплотилось в реальность. Он остался и внёс в скучные, серые и однотипные дни столько красок, что в первое время хотелось задохнуться от потока. Хотелось убежать, спрятаться, отгородиться. Хотелось никогда не подпускать к себе так близко, как это произошло. Хотелось жить в одиночество и никогда не знать, что значит впустить человека в своё сердце. Разрешить окутать все внутренности своей меткой, своим запахом, голосом, привычками. Как же хотелось послать его на той вечеринке, в баре, на трассе, в больнице. Как же не хотелось узнавать его с той стороны, с которой никто его не знал. Как же хотелось просто существовать, а не жить. Но Мин Юнги впустил, узнал, доверился, открылся. Он тысячу раз пожалел об этом, но каждый раз приходил к тому одному проценту, где был безумно благодарен за такой ураган в его судьбе. Море стоит в штиле всегда перед штормом – каждый моряк это знает. Юнги не знал, он никогда в море не выходил, поэтому готов не был. Было больно, местами невыносимо как. Было уютно, что верилось с трудом. В конце концов их сильно помотало, но они всё ещё держаться друг за друга. Точнее, один старается оторваться, а второй никак не может догнать. Чтобы вровень было, как и должно. Но нет же, этот идиот рыцарем себя в блестящих доспехах возомнил, героем, тем самым персонажем, от которого не стоит ожидать ничего благородного, а он взял и совершил. И Юнги так сильно ненавидит за это, что сейчас, сидя в этом вонючем старом пластмассовом стуле, снимая жирную замызганную трубку и глядя в прозрачное стекло, готов вывалить всю свою ненависть на человека, находящегося по ту сторону. Но смирено сидит, вглядывается в до боли знакомые глаза и ждёт, когда он снимет трубку и скажет хоть слово. А он не спешит, как обычно, с хитрой усмешкой и горящими, не добром, глазами внимательно изучает брюнета. Проходится вдоль и поперёк, изучает, будто видит впервые, запоминает каждую родинку и морщинку. Он же не знает, может, это их последняя встреча? Может, это прощание? Точка в их сумасшедших отношениях. Нужно запомнить, запечатлеть на обратной стороне века, глаза когда закрываешь – его лицо. При таких обстоятельствах продержаться будет не так уж и сложно. Просто помнить, ради кого такие жертвы. Вот он сидит, всё такой же: недовольство на лице, может, даже презрение, но глаза выдают его настоящего. Ради такого взгляда и жизнь вне воли нестрашно отдавать. Страшно, что забудут навсегда. Вот это, да, будет катастрофа вселенского масштаба. А провести около двадцати лет за решёткой – всего лишь плата за его любовь. Они всегда такие – чувства свои доказывают не словами, а действиями. А кто до чего додумается – никто не знает. Томительные минуты подошли к концу, охранник обозначил пять минут на разговор и вышел в дверь. Они остались вдвоём. Технически, их прослушивает и просматривает камера, но в помещении кроме них нет ни одной живой души. Они так часто оставались наедине, но сейчас будто впервые друг друга видят. Заветная трубка, некий проводник между ними, оказывается в руках, ими сильно не пошевелишь, поэтому это выглядит неуклюже, но лицо напротив никак не изменилось. Разряжать обстановку пришлось своим тихим смешком. Небольшой кашель, чисто прочистить горло после многочасового молчания, и коронная фраза вылетает быстрее, чем мозг сумел перестроиться: – Ну здравствуй, принцесса. Даже не улыбнёшься мне? Юнги слышал это миллион раз и каждый раз от голоса внутри что-то обрывалось. Сейчас, например, это был огромный камень, который висел и висел у него на душе. Он его не ненавидит. Он ждал. Он так чертовски ждал, что его глаза как у безумца. Или наркомана. Отросшая челка перекрывает тёмные зеницы, волосы уже не белоснежные, они как перегнившее сено с кровавыми пятнами. Знать, откуда кровь, не хочется, точно не от радушного приёма. Нужно ответить, от брюнета зрительно требует хоть слова, но сначала вылетел хрип, а уже потом: – Какой же ты идиот, Чон. Губы скривились, взгляд убежал куда-то вне него, он тоже привык слышать это, Хосок так часто слышал, что ночью, на жесткой кровати, пока сокамерники храпели, мог почувствовать, что Юнги где-то рядом повторяет это вновь и вновь. – Всё ради тебя, любовь моя. Любовь моя – год назад они бы оба посмеялись на такое обращение от одного к другому. За этот год многое изменилось. Что-то пришло, а что-то ушло навсегда.