Деструктивность

Машины внизу проносятся с немыслимой скоростью, пока их не останавливает светофор. Северный ветер треплет выбивающиеся кудри из-под бейсболки «Янкиз». Веки опускаются, затемняя вид, оставляя лишь солнечные пятна под кожаной защитой. Никон вновь смотрит вниз спустя пару секунд.       Многоэтажка, на крыше которой он стоит, давно заброшена: компания обанкротилась, были еще какие-то проблемы с судом. Здание так и оставили недостроенным, а какой проект намечался успешный! Орловского это, впрочем, мало беспокоит. Думается что-то такое маловажное на фоне, но мысли съедают обсессии, с которыми он так и не научился бороться до сих пор, да и откуда ему знать, что с ним вообще творится? Он же просто мусор.       И этот биоразлагаемый мусор стоит на крыше, протирая кроссовки, купленные по скидке в недавно открывшемся магазине. Кто он такой, чтобы тратить деньги, которые даже своими не считает? В такие дни хочется ринуться вниз, но не чтобы зацепиться за выступ другого здания.       Он сглатывает. Все так же печально и нерешительно продолжает просто смотреть. Как всегда, ему не хватит смелости. Слезы начинают катиться по щекам, но Никон пялится в пропасть между ним и дорогой. Пустота, почти ничем не заполненная, кроме быстрых молекул воздуха. Он бы хотел быть воздухом. Только сейчас он ничтожный человек, точно знающий, что если не все, то большая часть тех, кто его знает, ненавидит его за то, что он такой. За то, что он не меняется, как бы не старался, а старается он много, хоть со стороны не видно.       Никон с болью вспоминает, как Кит ему доверяет. Как Кэнон часто зовет его играть. И он чувствует, что не заслуживает их. Что однажды он сорвется и сделает что-то такое, что его бросят. Иногда он говорит неприятные вещи, иногда ведет себя, как полный урод. Но все же так иногда делают, верно? Орловский не может себе ничего простить.       Что бы сказал Кит, увидев его здесь? Чтобы он не прыгал? Что он его любит? Или бы сказал, что он устал с ним возиться? Что пошел он к черту со своими мыслями и тревожностью, со своим депрессивным состоянием, со своим отрицанием всего этого дерьма.       А когда Никон вообще последний раз ел? Живот недовольно закрутило, и ему пришлось отойти подальше. Не то чтобы он хотел умирать. Просто он устал. Он жалок. Он не знает, как с этим справиться. Он не знает, во что верить. Он не верит людям, но хочет. Верит всему, кроме отношения к себе, кроме оценки его способностей. Верит во всех, кроме себя. Любит и ненавидит всех, но себя ненавидит больше, чем кого-либо за что-либо. Разве что ненависть к живодерам, насильникам и убийцам не переплюнет. Подступающая тошнота заставляет его направиться к выходу с крыши.       Пять часов вечера высвечивается на часах, и в голове проносится краткое: «Какое красивое время для смерти», — и следом раздается хлопок тяжелой стальной дверью.       Оставшиеся мокрые дорожки подтираются тыльными сторонами ладоней. Никон шмыгает носом и быстро семенит по лестницам вниз. Через пару пролетов начинает бежать вприпрыжку, разгоняется, врезается ладонями в стенку и отталкивает себя. Неприятно теперь болят, но ничего. Чувствуешь себя живым. Хотя бы живой. Но стоит ли это того вообще?       Никон останавливается и отдыхивается около домофона. Он не должен заставлять Кита волноваться. Он не должен перекладывать на него свое дерьмовое состояние. Но так хочется человеческих объятий и слов, что тебя любят, что тобой дорожат. Непроизвольно слезы снова предательски выступают на глазах. Черт, так же белки красные будут. Поймет все сразу. Орловский, хреновый из тебя актер. На лице все написано всегда.       Он пристыженно заходит в квартиру и старается не попадаться на глаза Киту. Кит сто пудов устал после учебы, отдыхает. Никон тихонько достает свою чашку из сушилки и стоит ему развернуться, как натыкается взглядом на светловолосое чудо, облокачивающееся о косяк арки.       — Хэ-эй! — Никон натянуто улыбнулся и помахал ему чашкой. — Хочешь чаю?       — Да-авай.       Кит будто ни в чем не бывало садится за стол, но пристально наблюдает за действиями Никона. Голова второго вжимается в плечи от того, как на него смотрят. Он почти готов разрыдаться до задыхания, но прикусывает губу и сдерживается. Еще может. Еще может держаться. Да, давай, так и надо.       — Не хочешь обработать ладони?       Никон застывает перед чайником и не оборачивается. Руки предательски начинают дрожать, а ноги — подкашиваться. Орловский облокачивается о кухонную тумбочку, которую уже давно пора бы протереть от его разлитого сладкого чая. Тошнота усиливается, как и изжога. Всегда идут под ручку. Сраная парочка.       Кит медленно вовлекает его в свои руки и прижимает к себе, укладывая голову на плечо. Сам утыкается носом в его шею. Гладит его по спине и голове. Целует в шею.       Чайник радостно закипает спустя пятнадцать минут и сам же выключается, а парни продолжают стоять в обнимку. Ноги и спина немного устали, но это ничтожная малость по сравнению с тем, что эти двое переживают чуть ли ни каждую неделю. Они оба устали.       — Солнце, давай я принесу перекись и диски? — голос Кита похож на музыку. Тихий, но уверенный.       — Ладно.       Никон всегда сдается и дает себе обработать раны. Злится на себя. Ненавидит себя, но потом они пьют чай. Ему вскользь говорят о том, как его любят. Ему покупают подарки. Для него готовят еду или приносят чай, когда он не может встать с кровати. Его любят, он не одинок, и его деструктивные мысли врут. Его навязчивые мысли, преследующее его, врут.       Кит с грустью смотрит на него, Никон отворачивается. Ему больно из-за того, как много боли он приносит окружающим.       — Знаешь, солнце тут только ты.       Он обнимает своего парня так крепко, как в состоянии сделать дрожащими руками, чуть ли не падая в обморок от недосыпа и недоедания.       — Спасибо, что продолжаешь заботиться обо мне.