Медведицы

Ощущается всё, если честно, как в охуевшем бэдтрипе – Джсион не ширяется, но представляет себе всё это дело примерно так. Ещё капелька, и ты не жилец, и радужные круги пляшут в темпе трёх четвертей перед глазами, и всё внутри разрывает как за световую секунду до рождения Сверхновой. Руки Минхо повсюду. Они цепляют рёбра, очерчивают поясничные ямочки и давят на кадык. Скользят сквозь глотку к сердцу и делают прямой массаж – сжимают и разжимают, сжимают и разжимают. Вырывают чёртову мышцу с корнем, и Минхо любуется на неё пару-тройку минут, а потом вставляет обратно. Сжимает и разжимает. В какой-то момент становится настолько хорошо, что это плохо, очень и очень плохо, и Джисон плачет. Минхо что-то сбивчиво шепчет о том, какой он красивый, меняет слова на вздохи, и плакать хочется ещё сильнее. Потом рождаются две или три Сверхновые, рассыпаясь осколками на их спины, и всё затихает до утра. Утром плакать хочется тоже – у Минхо под лопаткой, прости Господи, медведица (какая-то из), и Джисон бесконечное количество бесконечностей водит по звёздам носом, вдыхает космическую пыль и слизывает пару-тройку млечных путей. Минхо смешно посапывает, почти заряжая ладонью Джисону по лбу. – Прекрати, - кожа на переносице мелко складывается от того, как Минхо морщит нос, и он становится похож на огромного сытого кота. – Ну хватит, перестань. Смеётся он нежно-нежно и смотрит так же. Невыносимо – это всё болит и царапается где-то под ключицами, зудит, хочется кричать и биться, не сдаваться ни в коем случае, задвинуть голой пяткой по колену – ибо нехуй. Получается только вымученно улыбнуться. Минхо ласковый, Минхо умный, Минхо красивый, Минхо неземной; в конце концов все прилагательные сводятся к имени и получается бесконечный поток Минхо-Минхо-Минхо-Минхо. Удушиться бы. – Душа моя, всё в порядке? Ты плачешь? – Он убирает отросшую чёлку за правое ухо и целует поочерёдно в глаза. Джисон почти что воет в голос. – Ты невыносимый, правда, - Минхо (опять) по-котячьи морщит нос. Дразнится. – И как же ты тогда со мной? Джисон фыркает и принимается тереть своё лицо ладонями – они холодные, а ему срочно надо отправить кровь от щёк в направлении сердца: проверить, точно ли его вставили обратно. – Да у тебя же под лопаткой медведица, блин. Как тебя, вот такого, не любить? Бесишь. Становится тихо, только Джисон продолжает остервенело драть ледяными ладошками лицо, пока не замечает гудящий звон. Он приоткрывает пальцы и осторожно пялится сквозь них на лицо старшего – тот смотрит куда-то в пустоту и быстро-быстро моргает. Джисон ничегошеньки не понимает и лезет холодной рукой Минхо под футболку. – Ай, блять, Джисон! – Ты почему застыл? – Руки успокоились и как будто случайно пригрелись (буквально) на минховых боках. Пальцы стали отстукивать ритм какой-то грустной песни про любовь. - Дурак ты, это Кассиопея. Мне так мама говорила и еще на небе показывала. Я потом специально у зеркала как придурок с книжкой про звёзды крутился. Проверял. И Минхо продолжает ворчать что-то про небо, про то, что Джисон вообще-то рисовал эти все созвездия в печатной тетрадке по астрономии. Это, правда, всё ещё невыносимо. Ну невозможно ведь – любить человека так сильно. Это неправильно и не поддаётся никакому объяснению. Джисон чмокает Минхо в нос и гуглит картинку Кассиопеи, разворачивает его на живот и водит пальцем по осколкам звезд. – Ты сказал это впервые. – Что? – Мычит Джсион сквозь прижатые к коже губы. – Ничего. Помнёшь мне спинку? Парадокс. Это же и правда невозможно – любить кого-то так сильно. Но почему-то кажется, что если взорвать бесконечное количество Сверхновых бесконечное количество раз – этого всё равно не хватит. Джсиона обязательно надо любить сильнее. У него же под ключицей – Цефей.