И человеческое не чуждо

Тепло чужого тела, стремительно прорывающегося сквозь толщею полицейской формы навстречу своей продрогшей жертве, приводило в чувства и дурманило одновременно. Руки и ноги будто сковало, лишая всякой возможности шевелиться. Да что там, шевелиться — внезапно появилась надобность вспоминать о том, как дышать. Рюдзаки замер в объятиях обычно самого шумного, назойливого, бесполезного сотрудника японской полиции. И эти определения даны последнему не из вредности, а вполне резонно, заслуженно, в прямолинейном, но вечно правильном стиле самого Лоулайта. Чего только стоила та самонадеянная, опрометчивая, самовольная выходка, из-за которой весь чётко выстроенный Эл план едва ли не пошёл наперекосяк. Детективу в тот момент хотелось рвать и метать, крепко вцепиться в тёмные волосы и как следует оттаскать за них по всему отделу, как таскали учителя за непослушание и дерзость. Очень полезная практика, вся дурь мгновенно выходила из головы, оставляя только чистый разум. Жаль, в современном обществе такого уже не провернуть. Мацуда был прекрасно осведомлён о мыслях гениального детектива, которого он мягко, но крепко удерживал в своих руках. Признаться, после увиденного приёмчика, применённого этим хрупким и беззащитным на вид чудаком в ответ на внезапный удар решившего распустить руки Лайта, желание нарушать личное пространство и социальную дистанцию у Тоуты значительно поубавилось. И сейчас он прямо чувствовал: одно неверное движение, одно нетактичное замечание — и Рюдзаки, в лучшем случае, больно ткнёт его острым локтем в живот. Ну а в худшем и думать страшно. Но Рюдзаки не был взвинчен не хуже пружины, как это было раньше, когда сквозь вены сочились негодование и полная потеря контроля. Он начинал путаться в мыслях, блуждать вокруг трёх высоких хвойных деревьев, каждый раз натыкаясь на один и тот же пень, низкий, с острыми сучками, зазорами и с завидной непримечательностью. Его не сдвинуть, не огородить, не выкорчевать, ибо, естественно, на то нужно специальное разрешение, доказательства, что пень мешает жизни лесников, что именно о него спотыкаются браконьеры, закладчики и даже невинные участники лесонадзора. Имя этого пня — Ягами Лайт. Только дурак, вроде Мацуды, не поймёт этой простой истины. А в отделе, как на зло, все как на подбор — одни Мацуды. Несчастный полицейский словно и эту мысль услышал ненароком и обнял Рюдзаки крепче, не давая тому размышлять и о других плохо, и о себе самом. Тоута, вопреки мнению оппонента, не идиот и не дурачок: сам прекрасно понимает, какой Лайт удобный подозреваемый. Множество дорожек неизменно приводит именно к нему, больше подозреваемых после поимки и смерти того преступника из Ёцубы не оставалось. Но что, если это всё же не так? В конце концов, не может же у такого замечательного, доброго и справедливого человека, как Соитиро Ягами, расти такой страшный монстр. Для Мацуды это похлеще любого оскорбления, а, надо заметить, Эл в его адрес на оскорбления не скупился. Но, к счастью последнего, Тоута — человек великодушный и принимающий. В какой-то момент он смог разглядеть сквозь призму самоуверенности и равнодушия зажатого бешеными псами в угол котёнка. И его хотелось во что бы то ни стало защитить. Укрыть собой от всех бед на свете, несмотря на царапки с другой стороны. Он делал так не по злобе, но из банальной самозащиты, и ранее не понимающий этого Мацуда теперь видел это так ясно, будто в самый жаркий и солнечный день лета, как сегодня. Сегодня он и обнаружил Эл, сгорбившегося в тёмной комнате над синим экраном ноутбука. Рюдзаки не собирался обращать взора к свету, старательно проникающему в комнату сквозь узкую щель меж шторой и стеной. Не потому, что считал это не важным. Просто ему не хватало на это времени. Тоута почему-то поинтересовался, чем занимается детектив. Рюдзаки почему-то ответил, что это скучная, но необходимая работа с документацией. Тоута отчего-то спросил, много ли ещё осталось сидеть за ней и пропустит ли в этом случае Эл всё солнце. Рюдзаки отчего-то ответил, что он будет сидеть с этим два дня без перерывов и в этом случае пропустит всё солнце, потому что скоро начнутся беспрерывные дожди. Тоута зачем-то предложил взять на себя бо́льшую часть механической работы взамен на небольшую прогулку по залитому солнцу парку. Рюдзаки подумал и зачем-то согласился. И когда Мацуда по-хозяйски распахнул шторы, наконец впуская в комнату по-приятному белый солнечный свет и поток тёплого воздуха из приоткрытой форточки, Лоулайт не стал его ругать. Он, конечно, немного поморщился с непривычки, но тут же замер, слегка приоткрыв рот. Его, казалось, безжизненные серые глаза наткнулись на преломление чистейшего голубого неба и стерильно-белой рамы окна, облитых светящимся параллелограммом. И в этой странной геометрии Рюдзаки уловил нечто прекрасное в своей необоснованной логичности, нечто чистое и возвышенное, и внутри него всё скрутилось и обомлело, будто бы детектив увидел что-то совершенно очевидное и привычное по-новому. И это открытие не хотелось терять. Тоута не понял, что так привлекло внимание руководителя. Сначала ему показалось, что это была муха, но никаких насекомых поблизости не наблюдалось. Затем подумалось, что Эл никогда в жизни не видел пролетающих высоко над городом самолётов. Потом всё объяснила мысль, что он просто давно не смотрел на облака. Бедняга, совсем засиделся за работой, что даже позабыл о том, как выглядят облака. И всё же, он не беспокоил столько, сколько мог устоять на месте. А это пара жалких минут, но зато каких. Подоспевшего Ватари Эл почти что жестом попросил не беспокоить, и тот послушно оставил того наедине с полицейским. Тоута и этим отношениям, доверительным и беспрекословным, не уставал поражаться. И как только этот милый пожилой джентльмен, прекрасно владеющий боевыми искусствами и обладающий способностью достать свежие сладости к завтраку ещё до открытия кондитерских, молчаливо и покорно выносит все капризы своего подопечного? Должно быть, в этом есть какая-то тайна мудрой седины. В любом случае, Ватари удалился, и Лоулайт поднялся с пола. Мацуда не сразу сообразил, что ответить, когда Рюдзаки уточнил, куда именно они пойдут и надолго ли. Последний долго и спокойно смотрел на то, как подчинённый пытается объяснить, что заветное место находится не совсем в названном парке, а на его окраине, и чтобы добраться до неё, потребуется пройти от самого «Добро пожаловать…» до самого «Будем ждать снова». Предложение доехать сразу до места на машине было почему-то пресечено. Солнце палило безжалостно, но вслух возмутился лишь Тоута, и то лишь раз. Дальше они шли молча и в тени густой листвы, каждый при своих мыслях. Мацуда решился заговорить снова где-то к середине пути, задав логичный вопрос, почему Эл согласился на предложение, на которое при иных обстоятельствах ответил бы отказом. Ещё бы и фирменным сарказмом припудрил бы, для надёжности, добавил уже про себя полицейский. Рюдзаки похвалил вопрос и не стал на него отвечать, на что Тоута скептически улыбнулся. Эта улыбка, впрочем, продержалась достаточно недолго, потому что вскоре прилетел встречный вопрос о том, почему Мацуде-сану так захотелось вытащить детектива на солнцепёк, что он решил взять ещё сверхурочных. А вот и долгожданный сарказм, отметил подчинённый и не нашёл ничего лучше, как пожать плечами и ответить, что погода хорошая, а другой компании для прогулки не было. Собеседник хмыкнул, и больше они не говорили. Вообще-то, Эл был немного удивлён тишине со стороны спутника. Обычно тот всегда и при любых обстоятельствах мог найти тему для разговора, пытался контактировать, даже если выбранная жертва активно сопротивляется. Нет, особенно, если жертва оказывает сопротивление. Это лишь раззадоривало этого вечно улыбающегося юношу, для которого физический контакт — это естественное, необходимое для существования явление. А сейчас он был тихий и неловкий, часто озирался по сторонам, будто искал спасения. Наверное, уже сто раз пожалел о том, что решил выйти на улицу вместе с нелюдимым гением. Рюдзаки себя ни в чём не укорял и был абсолютно спокоен: из них двоих только один не ошибался и не жалел. Быть может. Окраина представляла собой забвенный в своей абсолютной пустоте холм, отгороженный от лесопарка тонкими чёрными прутьями стального забора. Его главная особенность — временами порывистый ветер, трепыхающий невысокую зелёную траву и простирающийся в панораме вид на японский мегаполис с его небоскрёбами и высотками. Среди них было видно и здание штаба расследования по делу Киры. — Где-то неподалёку кладбище, — смотря на залитый солнцем город, вдохновенный Рюдзаки улыбнулся уголком рта. Мацуда посмотрел на того по-щенячьи круглыми глазами: — С чего ты взял, Рюдзаки? Видя, что Эл собирается присесть на траву, Тоута по обыкновению звонко окликнул его и заботливо расстелил на земле свой пиджак. Лоулайт вопросительно взглянул на (язык не поворачивается) коллегу и, встретившись глазами с его яркой улыбкой, сопротивляться не смог. — Трава выкошена, а неподалёку от выхода из парка висела табличка с расписанием богослужений. А где церковь, там и кладбище, — детектив глухо хмыкнул и учтиво подвинулся, когда собеседник сел рядом. Сел слишком близко, чтобы Рюдзаки мог чувствовать некий дискомфорт. Однако, кажется, сам Мацуда этого не осознавал в полной мере. Очутившись в своём любимом месте, он начал щебетать о том, как он раньше не догадался, что за этим местом присматривают, о том, как интересно, что, несмотря на мрачность, ему по-прежнему уютно, о том, как Моги трижды послал его с предложением погулять за городом, а на четвёртый Аидзава кинул в него папкой, чтобы не шумел, о том, что ему, Мацуде, в целом, нравится любая погода, но особенно дождливая, о том, как сам Рюдзаки иногда напоминает ему летний дождик, о многом другом и отстранённом, что детектив не запомнил или прослушал. Эл очнулся в тот момент, когда после расслабленного вздоха Тоута начал говорить об их расследовании, глядя на постепенно опускающееся к горизонту солнце. — Вот увидишь, мы обязательно вычислим и поймаем Киру, — улыбался полицейский, — И тогда справедливость и закон вновь будут в приоритете, а люди не будут бояться. И тебе больше не нужно будет подозревать Лайта, и вы станете самыми лучшими друзьями. — Лайт и есть Кира, Мацуда, — терпеливо повторил Лоулайт, опираясь подбородком о колени и тише добавил: — Но ты этого, конечно, не можешь понять. — Вот и неправда, — возразил Тоута и, встретившись взглядом с недоумённой чернотой больших глаз, поспешил пояснить: — Ты очень убедительно говоришь. Ты здорово находишь улики и апе… пелли… пользуешься ими для доказательства вины преступника. Ты так быстро нашёл регион, где находится Кира, нашёл наш отдел, и я вообще очень здорово удивлён, что смог увидеть вживую самого Эл! Но Лайт, он тоже очень убедителен. Я знаю, ты его подозреваешь, и у тебя есть основания, но… знаешь, в глубине души мне просто не хочется верить, что такой хороший ученик и сын такого великого полицейского может быть убийцей. — Ничего нового я от тебя не услышал, — разочарованно вздохнул Рюдзаки. — Честно говоря, это давно меня раздражает. — Ох, я не хотел, прости! — Мацуда сначала обеспокоенно повысил голос, но, смягчённый извечной безымоциональностью собеседника, неловко улыбнулся и потёр шею, добавив: — По правде сказать, я много кого раздражаю. Т-так что, это неудивительно, ха-хах! Эл долго смотрел на полицейского, словно глазами изучая каждый сантиметр этого эмоционального нечта. Несмотря на неловкость в его телодвижениях, Тоута никогда не выглядел зажатым, загнанным, затравленным. Он спокойно принимал свои эмоции и чувства, пусть наверняка в глубине души мечтал стать чуточку спокойнее. Это раздражало и восхищало одновременно. Вообще-то, иногда (в последнее время, всё чаще) именуемый Мацуи вдохновлял куда больше, нежели Кира. Изначально Рюдзаки очень привлекло это дело именно из-за Киры. Он казался таким недостижимым, таким загадочным и неприступным, таким, которого никто вовек не смог бы найти. И каждый шаг навстречу разгадке вводил L в восторг. Он получал от процесса и результатов удовольствие, куда большее, нежели от прежних дел с серийными убийцами, и всё скорее приближался к концу — а дело оканчивалось на Ягами Лайте. Последний оказался за толстым защитным стеклом блестящей репутации и острого ума. Рюдзаки не заметил его сразу и врезался, получив шишку. Пробиваться к преступнику казалось чем-то невозможным с каждым новым шагом: руки покрылись мозолями, инструменты безнадёжно испорчены, а помощники не способны элементарно гвоздя в стену забить. И всё же, было в этой мягкой улыбке, мимических морщинках и смешливом прищуре добрых глаз какое-то мимолётное спасение. По крайней мере, сейчас представлялся удобный шанс для того, чтобы сделать глоток воздуха. — Я не про тебя одного, тебе не за что извиняться, Мацу, — необычайно мягко и тихо пролепетал детектив, по-прежнему не отводя пристально-спокойного взгляда от собеседника, который от такого внимания успел почувствовать себя ещё более неловко. — Знаешь… Рюдзаки, — немного ошеломлённый внезапной мягкостью неприступного начальника, Тоута наконец ответил, — вообще-то, я привык, что ты на меня сердишься. Сейчас ты звучишь так необычно. Более необычно, чем обычно… Ха, да кто бы говорил, да? Рюдзаки смотрел на того круглыми, почти совиными глазами. Не мог понять, внутренний мир Мацуды оставался для него загадкой. Кажется, что вот, всё лежит на поверхности, но ничто в Тоуте нельзя было предугадать наверняка. Иногда его мироощущение казалось абсолютно иррациональным, и в этом, в каком-то смысле, была сила этого нерадивого полицейского. Рюдзаки поморщился: в какой момент в нём проснулась романтизация идиотизма и безответственности? — Забудь. Я просто дал слабину. Всё чаще. Последнюю фразу Эл повторял всё чаще, путаясь в сетях рыбы, которую он тщетно пытался поймать. Он едва ли мог понять, в какую сторону двигаться теперь и каждый раз, когда хоть малость чувствовал неуверенность, терялся окончательно и путался ещё больше, останавливался, закрывался, не хотел думать и путаться дальше. Сейчас тоже хотелось закрыться. Быть может, он едва ли преодолевал желание встать и пойти прочь. Лишь гордость и, немножечко, лень и желание посидеть в тёплых лучах медленно уходящего солнца ещё хотя бы пять минут не позволяли сдвинуться с места. Нет, кое-что ещё. В следующий момент Мацуда заключил Рюдзаки в объятия. Вообще-то, раньше Эл едва ли представлял, что это такое. Иногда лёгкая теплота родительских отношений с Ватари могла перерасти в подобный жест, но абсолютно не такой, как сейчас. Сейчас… Мацуда обнимал детектива неприлично долго. И по-прежнему не собирался отпускать, словно желая впитать всё негативное в Эл через тёплые прикосновения. А Эл замер, подобно испуганному зверьку. Ему было непривычно и неожиданно, и это его настораживало и вызывало переживания. Но он был благодарен: он действительно смог отвлечься. — Всё в порядке, не переживай, — успокаивающе мягкий голос Тоуты прозвучал над самым ухом, и Рюдзаки невольно вздрогнул, чувствуя, как шелест последнего слова пробирался под кожу. Мерные заботливые поглаживания удивительно крепкой руки на спине действовали гипнотически. — Я не хочу навредить тебе, Рюдзаки. Так интересно. Они первые начали разговаривать на «ты». Может, и неудивительно, они почти ровесники. Но всё равно забавно. Лоулайту начинало казаться, будто восторженность Мацуды от любой глупости заразна. Не был уверен, хорошо это или плохо. Как ни странно, хотелось верить, что это хорошо. — Я знаю. Протянув к Тоуте руки и заведя их за его спину, Эл осторожно обнял полицейского в ответ, как-то по-детски робко цепляясь за светлую рубашку, и уткнулся мягким носом в плечо, прикрыв глаза. — Давай ещё завтра придём сюда? — тихо произнёс Мацуда. — Завтра работа. — После работы. — Её слишком много. — Я сделаю всё, что угодно, чтобы её стало меньше, и мы пришли сюда снова завтра. Скоро ведь начнутся дожди. А тебе ведь так нравится тёплое солнце, Рюдзаки. — Да. А тебе? — Я люблю дождик.