горе-перфекционизм

Чимин открывает глаза. Свет вокруг приглушен, но он все равно ослепляет парня на несколько секунд. Он проснулся у себя дома — Пак лежал на своей кровати в уличной одежде, накрытый пледом. В полутемной комнате не было никого. Все тело чертовски ломило, и пошевелиться, казалось, было невозможно. Хотя, спустя несколько неприятных попыток, получилось, хоть и вызвало это измученный плач. От боли Чимин плакал. И не только от этого — от одиночества, непонимания происходящего, а еще от своих мыслей о себе. Пак помнил, почему его тело дало сбой прямо сейчас. Всю неделю он с утра и до вечера репетировал — парень пел и танцевал, пока все силы не закончатся. Хотел быть идеальным, добиться этого любой ценой. А вчера, под конец этой недели, прошел концерт, после которого Чимин обещал себе отдохнуть. До отдыха он недотанцевал. Отдохнул только после потери сознания. И догадайтесь, доволен ли Чимин собой хотя бы сейчас, столько пережив и натренировавшись настолько хорошо? Конечно, нет. Но благо потерял сознание не посреди выступления, а позже. После двухчасового шоу бесконечной нагрузки на тело и голос. — Чимин-а... — позвал знакомый голос. Пак открыл заплаканные глаза и увидел Шугу. Значит, он не один. Мужчина подошел к кровати, поправил одеяло, и потрогал голову, — Даже температура поднялась... — шепчет он. Юнги был расстроен, серьезен и «тяжел» — на самом деле он даже и не знал, как помочь любимому с его болью и переживаниями. — Очень плохо тебе, да? — спросил Мин. Чимин кивнул, и это тоже было не очень то и приятно. — Я уже тысячу раз говорил тебе не наседать на себя так, — отчитывал Шуга строго, хотя его рука дарила очень нежные прикосновения к голове. — Прости, — танцор не договорил это слово, заново всхлипнул на середине. Ему правда было стыдно, что он снова был без тормозов и причинил себе вред. — Все в порядке, — начал было Шуга, — Хотя... Нет, милый, все правда очень плохо. Они молчали. Мужчина сидел с Паком на кровати, думая, как будет сейчас кормить этого горе-перфекциониста, купать (Мин подумал, что мышцам будет полезна теплая вода) и лечить (у них уже есть традиционная мазь для тела, которую они втирают в кожу Чимина после таких мероприятий. Но вопрос — справится ли она сегодня с настолько высоким уровнем боли?). — Почему я в одежде? — спросил Пак, пытаясь перевести тему или перестать хотя бы плакать. — Тебе было настолько плохо, что, во избежании еще большей боли, мы не трогали тебя лишний раз. Ты от наших-то прикосновений почти кричал. Чимин снова виновато опускает глаза. — А почему «мы»? — Потому что там еще Хосока позвали и нашего менеджера. — Еще менеджер! Точно! Он же меня убьет!.. — И не только он. Не забывай о Хосоке, твоей матери, директоре, втором менеджере и, естественно, обо мне. Чимин проскулил. — Ну-ну. Тише, милый. Нам с тобой кучу дел нужно сделать. Если справимся быстро, ты скорее ляжешь спать. — Что нужно делать? — Вставать, дорогой мой, вставать.

* * *

Никто из них двоих, а особенно Юнги, не знал, как они справились. И как Чимин сейчас, искупанный и покормленный, лежит на кровати и даже не морщится. Да, тело у него еще ломит, но вроде мальчик держится. Шуга же сидел рядом, положив на свои колени ноги парня для удобства, и втирал лечебный крем, (который должен, просто обязан помочь). Юнги надеялся. Он так сильно переживал за Пака. Но они уже привыкли к ритуалу этой «мази в зеленой упаковке». Каждый раз одно и то же. Вечно. — С ногами все, дай мне свои ручки, — сказал Шуга и, когда парень протянул к нему руки, намазал и их тоже, — Все, милый, можешь спать. Я буду на кухне, приду через час-полтора. Пожалуйста, оставь себя в покое. Чимин кивнул. — Юн... — Да? — оглянулся уходящий Шуга. — Люблю тебя и.... Спасибо за все. — Не за что. Позаботься о себе тоже, пожалуйста.