Клубнично-зефирный.

***

      — Сону, я дома! — Сонхун скидывает с плеч тяжёлую ношу в виде спортивной сумки с коньками, как только оказывается за порогом квартиры. Что ж, сегодня тренировка далась ему ужасно легко, пусть колени все ещё потрясывает после падения с прыжка.       В ответ юноша не слышит ничего — Сону не отзывается. Пак стягивает кеды, развязав непослушные снежные шнурки перед этим, а после проходит в гостиную. Там воцарила тишина. Абсолютная. Единственное, что Пак может услышать, так это звук работающей микроволновой печи. Наверное, Сону засиделся в наушниках и ничего не услышал.       По дороге стянув с себя пальто и сбросив его куда-то на диван, Сонхун осторожно заглядывает на кухню, дав лишь голове оказаться в проходе.       Ким, склонив голову к плечу, сидел на стуле, который был обклеен разного рода наклейками. Или вырезками из старых журналов. Сону выбирает лишь то, что ему понравится, и приклеивает все то, что одобрит Сонхун. Не одобрить хоть одну наклейку с улыбающейся клубникой было невозможно — младший изо всех выпрашивал разрешения, но делал это молча. Просто глядел и улыбался до лисьей мордочки. Сонхуну сложно отказывать в таком случае.       Восседая на троне из наклеек, Сону обнимал собственные колени руками и разглядывал то, что согревалось в микроволновой печи. Наверное, там что-то очень вкусное, чего так долго ждать. Пак не знает, но пока совсем не хочет мешать или ругать, зная кимову натуру.       Признайся честно, Сонхун редко понимал того, кого безмерно любит. Не понимал, когда Ким запивает водой кусочки малины, так и не прожевав их, когда любуется отпечатанным солнцем на витаминах Сонхуна, слёзно умоляя не проглатывать такое чудо; когда рисует розовыми чернилами на чужих запястьях сердца, а после целует каждое. Целует, пока не сцеловывает все свое творение, оставляя кожу в том же виде, что она и была до любовных художеств. Сонхун правда не в силах его понять, но с трепетом воспринимает каждую забавность в этом парнишке.       Когда неприятная для уставших ушей трель прошлась эхом по кухне, Сону радостно вскочил и открыл дверцу прибора. Он был таким радостным, что Сонхун улыбнулся. Так осторожно, лишь бы младший не заметил.       Но он не умеет не замечать, когда Пак улыбается.       — Сонхун! Посмотри, чем я решил поужинать! — схватившись за вафельное полотенце, юноша охватывает им горячую тарелку, а после показывает старшему светло-розовую лужицу, расплывшуюся по снежной поверхности. Сонхун, конечно, ничего не понял, пока не обратил внимание на оставшееся очертание зефирной шляпки.       — Зефир?       — Клубничный зефир! — тихо посмеявшись, Сону усаживается за стол и вновь укладывает ноги так, чтобы пятки, укутанные в тёплые носки, цеплялись за край стула.       И только ведь тогда Пак понял, что все это время (кажется, около двух минут прошло с момента подогрева этой сладости) Сону просто-напросто наблюдал за тем, как зефирная шляпка опадает, становится клубничной амебой, которая останется разводами на тарелке. Но наблюдал ведь так завороженно, что старшему хотелось лишний раз закатить глаза. Только отчего их закатывать — непонятно. Сонхун вновь не понимал Сону. Но вновь влюблялся.       — Ты наверняка устал. Может быть, хочешь тоже полакомиться чем-нибудь, м?       Стянув с плеч кофту, юноша поправляет футболку в цвет кокосовой стружки, а после усаживается за стол. Напротив Сону. Даже в этом случае ему тяжело сдержать улыбку, оголяющую собственные клыки. Ну, а пока Пак умалчивает и ничего не отвечает на столь заманчивый вопрос, младший мажет пальцем по клубнично-зефирной лужице, а дале — мягко облизывает, довольствуясь тёплой, тягучей сладостью. Вкуснотища ведь!       — Мне нельзя сладкое, Сону. Забыл? У меня скоро показательные — нужно держать себя в форме.       — Четвертинка от зефирки не испортит твою форму! Ты и так дома практически не бываешь, откатывая свою программу в тысячный раз. А я тебя жду. — вновь склонив кораллово-румяную голову к плечу, Ким снова мажет пальцем по зефиру и тянет его к Сонхуну. Тот, хорошо подумав и приняв окончательное решение (он правда не может устоять!), осторожно прикусывает зубами сладкую кожу, лишь пробуя то, что вышло у зефирного повара.       — Доешь до конца! Это все тебе. Ты заслужил подкрепиться чем-то действительно вкусным, а не только витаминами с солнышком!       Тихо посмеявшись, Пак самостоятельно смазывает зефир с края тарелки, облизывая собственный палец. Ему нравится, очень даже. Кажется, он не ел ничего сладкого уже около трех недель. Может быть, и меньше, конечно, он не вёл отсчёт.       — Вкусно ведь? Вот видишь! Каждый заслуживает сладостей, даже если нельзя. — улыбнувшись, Сону подрывается с места и открывает холодильник — ищет то, что Сонхун точно съест. Или выпьет. На глаза попадается баночка с клубничным молоком, а после — и с обычным.       Стаканы заполняются жидкостями в цвет волос парней: простое молоко в цвет прядей Сонхуна, а клубничное — в цвет волос Сону. Только вот все будет наоборот, когда младший забирает себе снежный стакан, делая небольшой глоток. Говорит, что так он создаст идеальное сочетание сахарного и чего-то без особого вкуса. Рядом с клубничным стаканом оказывает стакан с водой и тарелочка с витаминами: две мандариновые с солнцем на животе, одна, схожая с фасолью; ещё две белоснежные в алую точку. У Сону все расписано по дням, когда и какие витамины Пак принимает.       — Целый стакан? Слишком много, милый… — пока Сонхун недоверчиво оглядывает стеклянную посудину с сахарным содержимым и все никак не решается его пить, Ким становится клубничным мальчиком. Его щеки окрашиваются алым маслом, да таким разбавленным, что остаются блики в виде семечек клубники. Он краснеет так густо, словно художник не пожалел краски на этот портрет, — не пожалел сделать его самым клубничным мальчиком.       Сделав лишь глоток, старший замечает, что Сону скрывает пылающие щеки за молочным стаканом и молочными ладонями. Совсем не понимает, что его так смутило, а после перебирает все, что было сказано ранее.       «Милый». Казалось, такое простое прозвище, но Сону смущается, что хочется назвать его милым ещё раз.       Оставив витамины на специальной тарелке, воду в стакане и клубничную змею, сползающую по стеклу посудины, Сонхун поднимается со стула и осторожно ухватывается за молочные ладони, утягивая Кима на себя. Он, конечно, опешил и совсем не понял, когда успел оказаться в объятьях, но был совсем не против.       — И чего это ты, м?       — Я так редко слышу это прозвище, что… моим щекам тяжело даётся это… А ещё тому, что бьется за рёбрами… — тихо посмеявшись, Сонхун принимается поочерёдно расцеловывать клубничные щеки, смазывая с собственных губ не менее клубничное молоко. Одного глотка было достаточно, чтобы этот привкус оставался на языке.       — Значит, я буду исправляться. Буду называть тебя так почаще, лишь бы ты привык. — и Сону краснеет пуще прежнего, уткнувшись носом в молочную шею, пропахшую ледяной стружкой и яблочным пирогом, который они до безумия обожают.       — Не стоит, правда!       Пак упорно не соглашается, потому что знает, что продолжит его так называть. Но вслух не возражает, осторожно мазнув губами по родным, зефирным. Кажется, на них осталось пару сахарных нитей, привкус которых кажется слаще целой зефирной лужицы.       Целует-целует-целует, пока Сону не тает (словно его зефирный ужин), ухватываясь пальцами за снежную футболку. Там, за ранеными рёбрами, бьется то, чему тяжело даются сладости и поцелуи, украшающие губы. И щеки. И, кажется, виски, до которых Сону сумел дотянуться, когда попытался спрятаться вновь — в молочном изгибе шеи, где тепло и пахнет вкусно-вкусно.       Сонхун ухватывается молочными пальцами за клубничные щеки, целует зефирные губы и больше не отказывается от сахарного молока после тренировки. Отказывается лишь от солнечно-бобовых витаминов.