Последняя деталь

V [quinque]

      Хрустели разрываемые ткани. Трещали ломающиеся кости. Маленькие ножки оставляли кровавые следы на белой матовой плитке секционного зала. Алое одеяние скрывало багровые подтёки, попавшие на одежду.       Всё равно Дотторе каждый раз наблюдал заинтересованным взглядом, скрытым за клювовидной маской, как изящные пальцы Коломбины разрывали горло жертвы, ломали с лёгкостью позвонки. Отделённая голова с чавканьем упала на пол. Хлюп-своп. Осторожно, не поскользнись.       Губы леди Дамслетты приникли к ошмёткам сонной артерии, она утоляла жажду, которой не знала тысячи лет. А когда узнала, её было не остановить. И не портили фарфоровое лицо солёные разводы с запахом металла, и улыбалась она как ангел.       Говорили, у неё шесть крыльев и карающий пламенный взгляд. Но никто не видел их воочию, только слухи ходили об этом. Никто не видел, кроме него.       Она ловко изображала смертную, иногда с чрезмерной кукольностью и театральностью. Пением завораживала или успокаивала беспокойные души. Она делала вид, что не помнила, когда вкусила плоть и кровь детей человеческих, считающих себя божьими созданиями. И когда бог оставил всех: и служителей своих, и созданий, Коломбина скучала и ждала. Она тосковала по людям. Красивым и безобразным, гениальным и глупым, радостным и печальным. Она любила их разными. Любила своей снисходительной, карающей и вместе с тем милосердной любовью.       — Доктор, сегодня ты выглядишь особенно молодо, — голос Коломбины всегда юный и певучий.       — Ты прекрасно знаешь, что мне не лестно это слышать, — с лёгким раздражением ответил Дотторе, покачивая узким флаконом со светящейся кислотно-голубой жидкостью.       — Тогда прими мою благодарность, Дотторе, — серафим склонила в благодарном жесте голову.       Дотторе лишь кивнул, видя как она упорхнула в сторону дверей. Отпечатки босых ног стали привычной картиной, почти не терзали педантичную любовь к чистоте и порядку. Всё равно Доктор разрешал ей это. Всё равно он готов позволить ей всё.       Когда появилась эта преданность? Возможно в тот самый момент. Дотторе мотнул головой, прогоняя наваждение воспоминаний. Хирургический палец намотал провод с кислотно-голубой жидкостью. Цвет, который он полюбил. Цвет концентрированного неба, океана и хрустальных снежнайских роз. Цвет обещания, напоминания, молитвы и клятвы. Цвет его жизни. Так он думал каждый раз, когда Коломбина покидала его.       Шаг за шагом, перемежая мысли и воспоминания, Дотторе вернулся в кабинет. Через окно в пол виднелась оранжерея, перешедшая со временем в его ведомство и владение. Он помнил, что каркас вначале носил серебристо-голубой цвет. Тот потускнел от дождей и снега, выцвел на солнце, но внутреннее содержание от этого не становилось менее прекрасным. Сейчас там цвели сумерские розы, которые ему нравились вопреки происхождению цветка.       Да, этот бесцветный каркас необходимо хотя бы отшлифовать.

IV [quattuor]

      На шлифовку знаний потрачено четыре жизни. Всё для того, чтобы новое тело не издавало звуков разбитых электро кристаллов. Детали превосходны, стыки идеальны, ничего не скрипит. И он снова мог осязать дуновение ветра и тепло человеческого тела. Кожа чувствовала, мышцы сокращались, а лёгкие кости многое выдерживали; такие прочные, вряд ли можно сломать или разрезать. Он приблизился к совершенству.       Дотторе сидел в оранжерее, бессознательно покачивая узким флаконом со светящейся кислотно-голубой жидкостью, и изучал промежуточные результаты очередной гениальной идеи, готовой вот-вот воплотиться в жизнь.       — До-октор, — протянула Коломбина, и словно два крыла на плечи Дотторе легли её ласковые руки. Обнимая сзади, она прижалась щекой к его макушке.       Он практически не удивился. Исключительно леди Дамслетта умела подкрасться к нему. Но он не чувствовал угрозы или опасности от неё. Присутствие Коломбины за плечом равно ангелу-хранителю. В этом Дотторе фанатично не сомневался.       — Я бы ответил, что не Доктор, а Срез, но ты поразительно точно отличаешь меня от них, — Дотторе подарил невесомый поцелуй свесившейся тонкой кисти, гладкой, белой, как фарфор.       — Я помню тебя до, — Коломбина коснулась губами бирюзовых волос, — и знаю, что осталось от прошлого тебя.       Маленькая ладонь легла на грудную клетку слева.       — Тебя снова мучает жажда? — перевёл тему Дотторе, не желая обсуждать себя.       — Это падисары? — серафим не спешила отвечать, осматривая невидящим взглядом оранжерею. — Так странно их видеть теперь.       — Да, это они, — Дотторе по-прежнему уходил от темы своей персоны.       Коломбина вдруг подтянулась повыше и заглянула в лицо, сдвинув его маску. Наверное, только бионические глаза Дотторе могли выдержать этот взгляд, полный пламени бездны, наказующий и милосердный, обжигающий и обволакивающий. Игра контрастов заставляла внутри всё холодеть и в то же время плавиться.       — Прекрасная леди… — Дотторе зачарованно глядел в волшебные глаза, с усилием стряхнул наваждение, возвращая твёрдость голоса. — Можно просто попросить.       — Не отказывай мне в удовольствии смотреть на тебя прямо, — певучий голос леди Дамслетты переливался оттенками озорства, — мне так редко удаётся это делать.       — Всё-таки жажда, — Доктор поднялся со скамейки, вынуждая Коломбину расцепить объятия.       — Да, это она, — веки закрылись, пряча магический огонь в глазах.       — Что ж, извольте, — Дотторе галантно подал руку. Коломбина молча приняла её с неизменной улыбкой.       Они вышли из оранжереи, серебристо-голубая краска которой местами осыпалась. Рука об руку спустились в подземелья лабораторий Доктора, где он совершал своё подношение ей, раз за разом наблюдая привлекательную и отвратительную картину. Его уверенный взмах скальпелем. Её невесомое касание шеи жертвы. И снова позвонки ломались с лёгкостью под тонкими пальцами, словно не крепкая кость, а хрупкое стекло бокала. Сожми. Разбей. Крхэк.       Красная. Солёная. Вот какая она, человеческая жизнь. Так думала Коломбина о людях.       У неё три ряда зубов и утроба небесная, ненасытная. Так думал Дотторе о Коломбине.       Леди Дамслетта носила алое поверх белого. Захочешь, а не увидишь греха. Не видно крови, но та багрово забивалась под ногтями, запекалась на кончиках чёрных волос, окутывала запахом железа. Она уносила его с собой, сталкиваясь в коридоре с сегментом Дотторе в этот раз.       Кай, юный по её меркам мальчик — всего сотня лет прошла с момента пробуждения, но выглядел как тогда — вечные двадцать. Только взгляд поменялся, теперь он прятался за неизменной маской, отличающейся от Прайма только красными полосками узоров.       Кай замер лишь на три удара сердца и два взмаха белесыми ресницами. Коломбина — его первое впечатление при пробуждении, оно же самое яркое воспоминание. Одно время юный Срез даже думал, что влюблён в неё, но бессмертная лишь снисходительно улыбалась, по-матерински целовала в лоб и гладила по непослушным бирюзовым локонам. Со временем он понял, что это не та любовь. Он чувствовал преданность Дотторе к ней, и сам же чувствовал то же самое, но не помнил почему. Кай потёр тонкий шрам на шее, место «памяти». Он являлся осколком периода жизни Доктора с двадцати до двадцати пяти лет. Какое-то время Кай смотрел на мир двадцатилетним, видя всё под иным углом. Создатель одобрительно кивал на интересные выводы Среза, пока юношеская пылкость не угасла под потоком прожитых лет.       Дотторе смотрел через глаза Среза, слушал его мысли, качая головой, мол, опять тот предаётся ностальгией по несуществующему прошлому. Сожаления им свойственны, как слабому человеку. Вечная память — их дар и проклятье. Но он не хотел забывать, не хотел не чувствовать, думал — угаснет без чувств его страсть к поискам земли обетованной.

III [tres]

      Коломбина гладила руку сегмента, а морщился Дотторе. Чуть заметно дёргал рукой, будто хотел сбросить что-то. За три прошедших жизни он не научился до конца владеть эмоциями, считал, что это ему не нужно.       Леди Дамслетта дотронулась до каждого пальца, сжала кисть своими тонкими, провела невесомо до локтя. Лежащее на секционном столе тело юное, бледное, хрупкое. Черты лица безмятежные, невинные, почти ангельские. Коломбина пропустила меж пальцев мятные локоны. Нежно поцеловала в щёку спящую молодую копию Дотторе.       — Когда мы познакомились, ты выглядел взрослее, — она не обращала внимание, что лицо Доктора кривилось от каждого прикосновения к его Срезу.       — Значит тебе придётся привыкать, что периодически я буду выглядеть так, — он сделал аккуратный надрез на шее сегмента, закусил губу изнутри, углубил движение скальпеля.       — Тебе больно, милый, — Коломбина ласково погладила по щеке сегмент.       Дотторе молчал, кусая губу до крови.       — Это не в первый раз. Небольшая плата за бессмертие, — он поместил круглый плоский предмет, похожий на большую монету моры, в разрез у основания шеи. Готово.       Филигранные стежки закрыли рану. Немного заживляющей мази. Пластырь. Стереть эту небольшую лужицу крови. Ждать. Как странно ощущались в ожидании пробуждения её касания. Коломбина продолжала гладить Срез по руке. Дотторе чувствовал пугающую теплоту в контрасте с холодом стола, на котором «он» лежал. Сводящее с ума чувства тактильного раздвоения, приходящее с рождением каждого нового сегмента. Наверное, невозможно к нему привыкнуть. Как невозможно привыкнуть и к двойственности восприятия всего, когда Срез проснётся. Это будет недолго, потом останется только общая память и взгляд.       — Прелестное создание, — губы Коломбины снова коснулись щеки сегмента.       — Перестань, прошу, — Дотторе потёр щёку.       Серафим только улыбнулась, вспорхнув птичкой с места. Невидящим взором пригвоздила Доктора к месту.       — Разве не чудесно снова выглядеть как человек? — она положила маленькую изящную ладонь ему на грудь, в район сердца. — Разве не прекрасно чувствовать как человек?       — Моя цель — усовершенствовать человека, — Дотторе обратился в ледяную недвижимую статую. — Быть лучше обычного смертного, стать выше архонтов, — за надменностью тона Дотторе, однако, не отрицал человеческое.       Коломбина сияла улыбкой, снисходительной и чарующей. Несмотря на её миниатюрный рост Дотторе всегда казалось, что глядела она на всех свысока. И сейчас её мнимо слепой взгляд пронизывал его, заставляя покорно молчать. Иногда, против воли хотелось склониться, когда не кланялся никакому из королей, а ей… ей поклясться в вечной верности.       Леди Дамслетта вернулась к Срезу, провела рукой ласково по щеке, напевая на енохианском о неизбежном конце света, каре небесной, наказании и прощении. Смысл песнопений едва ли был понятен кому-то кроме Доктора.       Срез на столе очнулся с громким выдохом. Дотторе несколько секунд тоже громко выдыхал, привыкая к удвоенному спектру ощущений.       — Ш-ш-ш, милый, — Коломбина обводила острые скулы юного Дотторе, — не бойся, я защищу тебя.       Доктор уже пришёл в себя, контролируя своё дыхание; максимально, насколько это сейчас возможно, откинул эмоции паники, удивления, восхищения и заметил внезапное спокойствие, что пришло после слов Коломбины. Но спокойствие не его — новый Срез как-то быстро поверил леди. Скоро сдался ей на милость. Неужели не помнил, что она едва ли не самое опасное существо на свете?       Дотторе мысленно отметил, что жизненные показатели в норме.       — Кай, ты слышишь меня?       — Кай? Так меня зовут? — Срез приподнялся на предплечьях, посмотрел на Создателя. — Но нас зовут не так.       — Ты можешь придумать себе имя, но я буду звать тебя Кай, — Доктор сложил руки на груди.       — Хорошо, отец, — покорно склонил голову Кай.       Но покорность не про Дотторе, не про одного и каждого из них. Только дисциплина, сила воли и общая цель. Так они и шли — Создатель и создания, желали приблизиться к эталону.

II [duo]

      Сколько времени ушло, должно быть век, на поиск и создание материалов, чтобы приблизиться к эталону. Бессонные ночи, неудачные эксперименты, обожжённые пальцы и лицо. Но он не отступит, не сейчас. Просто не может себе этого позволить.       — Мне нравится голубой цвет, — Коломбина подавала изящными пальцами пряди.       — Это бирюзовый, — Доктор закреплял будущие волосы на голове среза. — Пожалуй, идея выращивать волосы отдельно была не очень хорошей.       — У тебя будет один глаз? — она погладила рельеф пластины, что расположилась на лице в месте, где должны были быть глаза.       — Да, — кратко ответил Дотторе, заканчивая с копией своей шевелюры.       — Разве будет удобно видеть одним? — маленький палец снова потыкал в ромбовидный окуляр.       — Разве удобно видеть закрытыми глазами? — ответил вопросом на вопрос он.       — Когда-нибудь… я их открою, — Коломбина вновь изогнула губы в чарующей неземной улыбке. В ней одновременно ощущались всепрощение и неизбежное наказание. Как у неё это получалось, в тот момент Доктор не мог себе объяснить. Наваждение угрозы рассеялось так же быстро как возникло. Леди Дамслетта расчёсывала бирюзовые волосы, смахивала пылинки мягкой кисточкой с красноватой линзы.       Доктор опустил маску на лицо Среза, лишь две красные полосы отличали её от оригинала, а в груди засветилось ядро хаоса.

I [unus]

      Он кропотливо собирал небольшое ядро хаоса. Крошечная шестерёнка идеально встала на место. Совершенство форм и материи. Демонстрация превосходства науки над магией. Почти безупречно. Почти. Цепляясь мыслями за это «почти», перед глазами Дотторе неизменно возникал облик возвышенного существа. Её.       Даже жестокость в поступках Коломбины выглядела отстранённо, безупречно, изощрённо. Только деяния Доктора извечно искажали ужасом лица невольных свидетелей. Потому что она — неземной абсолют. Потому что он — смертный, хоть и гений. Значит, надо усовершенствовать несовершенное. Убрать слабости. Отшлифовать неровности.       Так думал Дотторе первую жизнь. Тогда его тело ни капли не идеально жужжало и скрипело. Он не обращал внимание на это, стремясь удержать знания в смертной оболочке. Человеческий век недолог, но создание совершенства требовало много времени. Доктор упрямо стремился обрести власть над ним. Да настанет момент, когда движение стрелок часов перестанет иметь значение.       — Тебе удобно с такими ногами? — невидящий взгляд Коломбины рассматривал металлические конечности.       — Более чем, — тяжело ступал Доктор, перемещаясь по лаборатории. Скрипел вокодером вместо гортани.       — Люди считают это красивым? — она сидела на подоконнике белоснежной голубкой, только красный плащ покрывал плечи.       — Думаю, это их ужасает, — усмехался Дотторе, — но это неважно, пока я в поиске совершенствования человека, и такое тело подойдёт.       Он переставлял колбы левой рукой-клешнёй, пока правая живая, покрытая пигментными пятнами делала уверенным почерком записи.       Коломбина глядела на существо, пахнущее машинным маслом, горячим металлом и отчаянием. Она качала головой, немного удивляясь в который раз, как незаметно для неё прошла ещё одна человеческая жизнь, и как изменился Дотторе: крепкое тело увяло, кожа превратилась в пергамент, а локоны съела седина. Всё равно глаза серафима видели сквозь время, и вечная память дорисовывала мягкие бирюзовые волосы и небесные глаза.       «Он не успеет», — с сожалением думала она, отмечая, что только мозг, сердце и единственный глаз остались у Доктора человеческими, всё остальное заменили металл и провода.       «Так помоги ему, — говорила серафим сама себе. — Зачем? Зачем мне это надо?       Людская кровь такая вкусная. Но причина не в этом. Скука.       (Рычаги в плече Дотторе затрещали,)       Он единственный, этот еретик, по которому       (сделали проворот,)       ты       (рука-клешня дёрнулась)       будешь       (И выронила колбу.)       скучать».       Дотторе остановился, не слышал шаги. Не чувствовал колебания воздуха. У него нет времени отвлекаться.       Коломбина мягко положила ладони на его щёки, на ощупь одна морщинистая, другая холодит сталью. И открыла свои глаза.

«Серебро хладнокровное, крепкий хребет, вместилище всяких богатств, покровитель стяжателей —

укрепи своего служителя.

Тому, кто чувствует его, слушает, повинуется слепо —

ответит.

Кожу того, кто умеет хранить, вервие, связки и мышцы его —

крепит.

Сердце его, обращенное к Лимфе всяких цветов —

греет».

      Голос Коломбины звучал нараспев. Магия пронзала Дотторе болью, как тысячи игл. Он видел серебристый холодный свет, а по телу бежали всполохами кислотно-голубые нити. Доктор видел, что вены его засветились под мышцами. Ещё одна вспышка в воспалённом мозгу. Стало тихо, чуть ли не блаженно. Доктор чувствовал, как усталость отошла, и глаз стал видеть чётче. Оставшаяся живая кожа разгладилась, словно по жёваному хлопку проехался утюг.       Подколенные поршни загудели, шестерёнки сделали обороты. Вж-ж-ж. Дотторе упал на колени, обнимая леди Дамслетту за талию, уткнулся в живот, пряча слёзы. Она гладила его по волосам, наблюдая, как седые пряди наливались бирюзовым цветом и становились гладкими, тихо пела о божественном всепрощении, переделывая строки, что кара его никогда не настигнет. Он её еретик, и в отсутствие бога она решит, что с ним делать. Так её каприз стал самым ярким воспоминанием Дотторе и самой великой иронией в его жизни.

∾ [infinitas]

      Его воспоминания не поддались эрозии, ведь она касалась только богов. Дотторе презирал богов, иногда сжимал кулаки в тихой ярости, но не скрывал свою не совсем человеческую ныне природу. Его благодарность мешалась с бессильной ненавистью. Коломбина подарила ему время, которого у него в прошлом не было, и могло не быть, если бы не каприз всемогущего серафима. Она последняя тварь, рождённая в древнейшем мире, когда ни Селестии, ни Архонтов не было. Даже драконы и вишапы не населяли тогда Тейват. Забытые легенды давно истлели прахом времён, про ангелов помнили только, что у них были крылья, а служили они единому божеству. И Коломбина влила в него древнейшую магию, теперь «серебро» струилось по его венам и венам его Срезов, выращенных из его плоти после. Был ли смысл тогда искать совершенство дальше? Для него всегда был. Дарованная кровь не вытравила из Дотторе человеческие страсти, упрямство и стремления. Он шёл к этому дню больше пяти человеческих жизней, и вот он, его триумф. Последняя вариация — Алеф.       Алеф — человек. В нём нет механических деталей, у него два красивых бирюзовых глаза в тон волосам. Кожа белая, гладкая, без шрамов. Только под кожей венец человеческой мысли. Или венец единственного гения. Алеф молод, но не настолько как Кай или Сан. Алеф спит. Он пробудится, и станет… совершенством. Оставалась лишь последняя деталь.       Дотторе достал из дальнего шкафа колбу с сердцем. Среди всех стоящих на полке органов оно бы не выделялось, если бы не светилось голубым. Доктор пристально посмотрел на сердце и поставил его на стол. С усилием сделал надрез скальпелем на своей шее и достал «монету памяти». Почти все детали на месте.       Тонкие пальцы с механической точностью сделали глубокий надрез на шее Алефа и поместили плоский круглый предмет. Разрез затянулся через минуту, не оставляя шрама. Великолепная регенерация. Само совершенство.       Дотторе снял маску, потёр устало бионические глаза. Они не болели, а он не устал физически. Скорее привычка. Человеческая привычка. Быть совершенной куклой неотличимой от человека — это, конечно, хорошо, но недостаточно для него. Он хотел быть совершенным человеком и верил, что добился этого.       Ах, как болела голова! Дотторе схватился за висок, потёр его. У него давно ничего не болело. Взгляд расфокусирован. Прохладно под одной простынёй. Кто там сидит за столом? Его Срез? Доктор соскользнул с кушетки и, завернувшись в простынь которой был накрыт, прошлёпал босыми ступнями до стола. Первая реакция — отшатнуться, испытать что-то похожее на ужас. Услужливая память нескольких жизней не давала сорваться в истерику и панику. Всё верно. Он вспомнил. Он медленно переводил взгляд то на мёртвого или правильнее сказать отключенного себя, то на своё сердце. Сделал вдох. Настоящий вдох. Отражение в зеркале не обманывало его, он снова жив, с некоторыми поправками, но снова человек. Какой же долгий путь ему пришлось пройти. Впрочем, возможность видеть через глаза Срезов осколки времени осталась. Теперь движение стрелок не имело для него значения.       Дотторе медленно шёл к оранжерее. Колба с сердцем мерно покачивалась в руке. Кожа чувствовала тепло солнца, а взгляд ловил свежую серебристую краску на каркасе оранжереи. Кажется, красили позавчера. Он стоял обнаженный среди фиолетовых сумерских роз и серебристых падисар.       — Здравствуй, прелестное создание, — послышался за спиной знакомый мелодичный голос.       Коломбину не смущала нагота Дотторе и, наверное, не интересовала. Незримый взгляд из-под закрытых век невозможно отследить, но голос с покровительственной интонацией не изменился за века.       — Здравствуй, леди Дамслетта, — он нахально развернулся к ней корпусом, — везде ли я прелестен? — голос Дотторе низкий, приятный, с саркастическими нотками.       — Везде, — с неизменной улыбкой ответила Коломбина, — особенно та часть, что в твоей руке.       — Сердце? — Доктор удивился. — Я шёл закопать его среди этих цветов. Символично похоронить своего прошлого человека. Патетично, ты скажешь. Так по-человечески.       — По-человечески, — покачала головой серафим, — но оно и ценно. Я бы поступила с твоим сердцем по-другому, — она осклабилась в хищной ухмылке, обнажая клыки, протянула ладонь в его сторону.       Бирюзовый взгляд Дотторе проследил за действиями Коломбины. Леди желала его сердце не в самом романтическом смысле.       Он не спеша, даже лениво открыл колбу, доставая его из жидкости. Нос не уловил запаха формалина или спирта. Наверное, наполненному магией органу не требовались такие ухищрения.       Нет. Коломбина не его бог, и он неверующий. Его первая жизнь принадлежит лишь ему. Дотторе вонзил зубы в сердце. Кусок за куском отрывал острыми зубами. Глотал, подавляя тошноту. И смотрел. Смотрел в её невидящие глаза, которые медленно раскрывались сначала в удивлении, потом в ликовании. Он чувствовал, что горит под этим взглядом. Обжигающе горячо, будто окунули в лаву, но к его изумлению он выдерживал эту боль, только под правой лопаткой жгло сильнее, чем везде. Теперь больно. Из него рвётся что-то или кто-то. Словно трапеза своим сердцем обернулась в неожиданное нечто.       Коломбина улыбалась, наблюдая, как Дотторе, не выдержав, упал на колени, обхватив голову руками. С подбородка стекали остатки кислотно-голубой жидкости, что заменяла ему кровь веками, и сползали ошмётки сердца. Глаза ломило, словно тысячи иголок пронзали их.       Смотрите, смотрите! Не упустите явление восхитительного!       Вжух.       Хлоп.       Три сине-бирюзовых крыла взвились под правой лопаткой Дотторе.       — Какой ты красивый, дитя, — Коломбина приблизилась, поднимая его лицо за подбородок. — Само совершенство.       Бирюза покинула цвет глаз Доктора, уступая место красному пламени. Он глядел пронзительно, не поддаваясь больше карающему и снисходительному взгляду той, кого называли леди Дамслеттой. Её глаза — жидкий огонь. Его глаза — лишь пронзающий иней, холодное пламя.       Со временем и он сможет убивать лишь взглядом, и маска, скрывающая алый взгляд, обретёт новое предназначение.

Говорят, у Дотторе три крыла и пронзающий взгляд, и раны на нём заживали в считанные минуты, лик его прекрасен, почти ангельский.

Само совершенство.