Снег

      У Морока глубоко посаженные, остекленевшие глаза, измазанные толстым слоем копоти. Не то в беспричинном смятении, не то в выражении нестерпимой усталости, они впиваются в пустующую точку на каменной стене; где-то на полпути отрешенный взгляд рассеивается в беспорядке мыслей. Болезненно тонкие пальцы, изукрашенные запекшейся в уголках ногтей кровью, беспокойно ведут перо по глади бумаги, заливая выцарапанные прожилки тошнотворно-липкими пятнами чернил.              Тени сгущаются, заползают в нос. Разрывая желтоватую кожу, перехватывают за запястье и выламывают кости. Одну за одной. Морок давится комом, вставшим поперек горла, дышит часто, будто только что вынырнув из воды, но вода — затвердевшая, скорее напоминающая смолу — никак не хочет покидать нутро.              Он готов поклясться, что сквозь агонию воспалённого сознания и клокочущие хрипы может почувствовать собственную левую руку. Повести ею вверх, сжать в кулак, стереть лопнувшим большим пальцем пыль с гарды фамильного меча и отнять жизнь. Не важно, чью, не важно, за что, не важно, как. Кипящая кровь течет по венам, но проливается на пол. Морок делает глубокий вдох и сердце, доселе в сладострастном предвкушении бившееся о сталь ребер, вновь соскальзывает на дно и затихает. У него нет руки. Давно. И не будет. Будет только дрянное сочувствие в глазах каждой вшивой собаки и каждого доблестного мужа. Язык Морока вжимается в зубы в попытке содрать металлический привкус вместе с мясом.              Тишина не приносит с собой упоения. Лихорадочно подрагивая, герцог растирает синий под глазами. И от того, чтобы забыться в нездоровом сне прямо за дубовым столом, его отделяет только звук приближающейся тяжёлой поступи. Цердос на долю секунды останавливается перед дверью в нерешительном трепете.              — Войди.              — Вы хотели меня видеть, сир? — тихий щелчок тяжелого засова.              — Верно, — Морок едва поворачивает голову, бросая исподлобья безразличный взгляд, а затем неглубоким уколом добавляет, — Я уж было думал, шлем заменил тебе голову. Сядь.              И Цердос садится. На самый край постели, смиренно подбирая подолы тяжёлых накидок. От него пахнет мокрым снегом: тем, в котором вязнут ноги, тем, который залепляет глаза, тяжелым, мертвенно-синим. Под внушительным весом со скрипом прогибается матрас, и на него мягко спадает припорошенный мех. Рыцарь гулко кашляет в кулак и потирает покрасневший нос, опираясь локтями о колени. Морок разворачивается через плечо и лишь сейчас, смотря в налитое краской лицо, ощущает сковывающий холод, да такой, что затхлый воздух покоев кажется благодатным — буря не утихает уже месяц.              Герцог небрежно вкладывает исписанные бумаги в стертый кожаный переплёт и тоскливо провожает глазами слетевшее со стола перо. Сопровождаемый внимательным взглядом, он медленно встает на ноги, поджимая сухие губы в отражении глухой боли. Хромая, заваливается на постель, не снимая сапог, и тянет на себя влажную шубу.              — Скажи мне, Цердос, — снежная крупа, обратившаяся мутной росой, стекает по неровному носу, — обернулся ли успехом ваш поход?              — Мы одержали победу на Севере, однако...              Морок закрывает глаза и выразительно вздыхает. Ему известно, что последует за беспокойной паузой.              — Однако?              — Ирзаас велел своим людям не оставить и камня на камне...              — Достаточно, — герцог подтягивает ворот тёмной рубахи и придвигается чуть ближе к неподвижному, точно из мрамора, мужчине, — Что с Лоно?              — На нем нет лица с рассвета, господин.              Морок хочет сказать, что Лоно исключительно не повезло водиться с умалишенным, не знающим цену крови, что тот наивен, мягкотел и слаб, а вера объяла его маской мученика. Но почему-то лишь с горечью хмыкает. Сейчас он должен заявить, что Цердос может быть свободен, что тому следует отдохнуть после изнурительной дороги, или что он, в конце концов, счастлив видеть своего верного рыцаря целым и невредимым. Но в налитой свинцом голове немая пустота.              — Останься.              — Прошу прощения? — длинные каштановые волосы с тихим шорохом спадают на широкую грудь, когда воитель по-птичьи дёргает головой, чтобы встретиться глазами с господином.              — Я хочу, чтобы ты остался со мной.              Цердос на несколько излишне растянувшихся мгновений меняется в лице, но возразить не смеет. В свете бледнокожей луны мягкими контурами подведены мощные, но плавные черты, мягкая борода, объёмные плечи. Морок сглатывает голодную слюну и с промедлением поднимает руку в воздух, невесомо касаясь чужого лица, следуя от оголенной шеи до пояса. Если он захочет, он может взять все, что пожелает, так, как пожелает; ни одному ему клятву беспрекословной верности думалось трактовать превратно. Герцога одолевает невыносимой жар, стоит ему провести длинными, пронизанными фиолетовыми сетями вен пальцами по раскрытой ладони.              — Цердос, — в непроглядно чёрных глазах переливаются нездоровые всполохи.              — Да, сир? — слова даются с трудом.              Тело натянуто струной. Скованный кодексами и клятвами, он отчаянно пытается примириться с теплом, исходящим от того, на служение кому он положил вырванное из груди сердце. Не ранить сильнее, оказавшись слишком близко, но стоять позади, следовать тенью, изламываясь против солнца на пути к недостижимому искуплению.              — Я хочу, чтобы ты взял меня, — заплетающийся язык отчаянно пытается вспомнить изгиб слова, за ненадобностью покрывшегося слоем пыли, — Прошу.              Сделка с разумом. Попытка оправдаться перед самим собой и воплощением повиновения, сведшим брови к переносице. Морок думает, что он бы не стал держать обиду, реши его рыцарь в сияющих доспехах прямо сейчас точным ударом разбить ему нос и, крепко выругавшись, покинуть покои. Но он не делает ничего, даже отдалённо напоминающего вполне осязаемую мысль. Герцогу это странно. Всё это: обжигающие касания, сплетение плоти и крови, звон в ушах. Он почти чувствует себя живым, насыщенным хоть какой-то сутью, пусть не способен держать меча и ходить прямо под стать призракам былой славы. Но даже сейчас, в нагом распоряжении, с ним нарочито нежны и обходительны, будто бы он разлетится на косые осколки от одного лишь небрежного прикосновения, будто он слабее и уязвимее. Морок прячется от обгладывающих внутренности мыслей в основании чужой шеи, крепче перехватывая её уцелевшей рукой, и забывается в бережном объятии. Пусть от него к горлу и подступает тошнота.              Морок не помнит, когда в последний раз просыпался вне терзающей боли, прорастающей ледяным узором сквозь глотку. Он приподнимается на локте и окидывает покои беспокойным взглядом, будто пытаясь отыскать опрометчиво оставленную ценность. Белый. Все вокруг объято холодным белым светом, льющимся с чистого неба. Потрескавшийся письменный стол, ненадлежащим образом сложенные книги, потерянное, и без того бледное, лицо, исписанное морщинами — ни одной тени.              Цердоса здесь нет. На левое плечо заботливо наброшена тяжёлая меховая накидка, от которой пахнет мокрым снегом: таким, в котором вязнут ноги, таким, который залепляет глаза.              Впервые за месяц гибельные бури обошли проклятое королевство стороной.