Утопленница

      Хорошо летней ночью у речки. Воздух с дневной жары еще теплый, но уже живой, с прохладой. Его вдыхаешь глубоко, с улыбкой — так, чтобы он внутри и остался. И спокойно ночью, ни души. Вода стоит спокойная, едва колышется, облизывая песок. Он только поверху уже слежался и охладел, а стоит босой ногой вкопаться поглубже — и снова тепло.       Хорошо летней ночью у речки. И нет никого. Утром не посидишь так свободно, разглядывая полосатую тень луны на зеркальной глади — обязательно мальчишки прямо в платье в воду загонят, так что все водоросли по подолу останутся. Им дела никакого до платья нет, а мамка потом и голову открутит, если зелень с полотна не уйдет. И еще хорошо, если в платье загонят — могут ведь застать, пока купаешься, и сиди потом в камышах, дожидаясь, когда им надоест караулить или солнце сядет, чтобы не так стыдно было до дома бежать.       Гладкий рыбий хвост разрезал лунную дорогу, разливая ее вокруг широкими кругами. Глаша, до того без стеснения полоскавшая ноги с низких мостков, с тихим писком выдернула ноги и стала на четвереньки. В черной воде надкушенная луна ничего не высвечивала, только темнила еще больше мягкие косы песка на мелководье. Как девчонка ни старалась высмотреть неспокойную полуночницу, спугнувшую ее плавником, та больше не объявлялась, и Глаша вновь спустила ноги вниз.       — Ты гляди, — булькающий смех вдруг раздался справа, из камышей, густо укрывающих дно по той стороне от мостков, — и не ушла ведь.       Глаша вновь с ногами оказалась на мостках. Вскочила, огляделась — никого. И только странный голос из камышей:       — Моя будешь, коль осталась, — теперь звучало как будто поближе, почти совсем у мостков. — Ныряй, красавица, вольной возьму.       — А ты кто? — спросила у темноты Глаша, вцепившись глазами в шатающиеся камыши. Их обитатель искусно прятался от слабого света, окутывающего ночь, и булькал где-то у самой воды.       — А ты нырни да узнаешь, — с оттяжным бульканьем протянуло в ответ. — Второй раз не предлагаю, девица, так и знай. Когда понадоблюсь и позовешь сама, уж навсегда моей останешься.       Девчонка шагнула к самому краю мостков. Там, где начинались камыши, на нее смотрели два выпученных белых глаза на бледно-синем лице и не моргали. Широко раскрыв рот, Глаша поняла:       — Водяной…       Глаза сомкнулись вертикальной щелкой. Довольно отсмеявшись, рассыпая вокруг себя большие, будто с мылом надутые пузыри, вновь открылись.       — Пошли, Глаша, со мной, — чуть поодаль от глаз из воды показалась такая же синяя и скользкая рука. — Все равно моя будешь.       Девчонка завороженного глядела на эту руку, меж пальцев соединенную перепонками. Идти ведь хотелось, даже очень — и речку Глаша любила, и ночь такая хорошая, и вода — парная, купаться — как ведьма наказала! Пугала ее только эта синяя рука, и когти, вдруг блеснувшие в шальном лунном отблеске.       Позади шлепнул по воде чей-то хвост. Пучеглазый моргнул, снимая с Глаши наваждение, и со свистом плюнул, прячу руку под воду.       — Опять эта, — он смачно пробулькал что-то очень оскорбительное в адрес «этой», еще раз плюнул в ту сторону, откуда слышался плеск, и в последний раз глянул на Глашу. — Моя будешь, Глашка, да теперь подневольная. Иди, живи пока.       Глаза нырнули. Глаша быстро моргала, гадая, не почудилось ли ей все это, а из воды — прямо там, где только что были выпученные, показалось девичье личико. Оно тоже было слегка синее, да и глаза побольше обычного, но эта была — красивая. Такая, что Глаша снова открыла рот.       — Красивая…       — Иди отсюда, непутевая, — фыркнула девица, и брызги окропили ее лицо. — Рано тебе пока. Второй раз тебя водяной донимать не станет, так что жди законного часа.       — Я что, правда его буду? — Глаша присела на мостки, ковыряя пальцем крупные щели между досок. — Утоплюсь?       — Утопишься, — согласилась девица. Она глядела большими черными глазами на Глашу без сочувствия, но с интересом, словно птичку рассматривала. — Этот никогда не ошибается. Нас сразу видно — мы реки не боимся. Так и топимся, потому что только тут и не страшно.       — И ты тоже топилась? — Глаше и правда хорошо на речке было. Но дома, на печке, пока все же приятнее. Это что-то глаза те страшные ей голову задурили — и речка хорошая, и вода парная…       — И я топилась, — девица подплыла совсем близко и опустила руки рядом с Глашей. Тонкие пальчики тоже соединялись перепонками, полупрозрачная кожа красиво блестела, а под черными волосами, укрывшими всю спину, показалось начало широкого хвоста. — Тебя Глашей звать? Ну вот и слушай, Глаша, внимательно: как в речку пойдешь, пузатого не зови. Меня жди.       — Ты к себе заберешь?       — Больно ты мне нужна, — снова фыркнула русалка. — Я из вредности ему девиц не отдаю. А то повадился, хрен старый, всех девок себе под хвост набирать. Все, Глаша, иди.       И Глаша пошла. Посмотрела, как широкий плавник хлопнулся по воде, и пошла.

***

      Тетки про водяного поверили сразу — его в деревне все знали и не любили. Хотя топились в этих краях редко, но всегда не те, от кого этого ждали: то красавица первая, только замуж выданная и ребеночка ждущая, то кузнец рукастый, к которому все соседи в трех днях пути лошадей гнали, то еще кто надежды подающий отменные. Тут и без ведьмы ясно, что без черта водяного не обошлось.       — И ведьмы-то нету больше, ой-ей, — причитали тетки, тиская хвосты косынок. — Отговорила б она тебя, Глашка, от сглазу его, а без ведьмы-то не выйдет.       — А где она? — Глашу водяной сглаз не заботил уже с утра. Раз и девица, и пучеглазый сказали, что второй раз по своей воле в реку идти надобно, то и печалиться ей пока нужды нет.       — Так тоже утопла, — качала головой старостина жена. — Бедовая девка была, с ней у всей деревни сразу собаки кур ловить начали. Отец-то ее давно умер, почти сразу — так то у ведьм обычно так, мужики подле них не живут. А вот когда мамка ее ведьма померла, тут сразу и пошло все кверху задом. Мы ее почти замуж схлопотали к соседям за речку, от нас-то подальше, а она — ей-богу, как нарочно — в той же речке и потопилась.       — Ты к речке-то не ходи больше, — наказывали тетки Глаше. — Утянут на дно, и водяной, и ведьма эта чернокосая. Такие точно давно спелись у себя на топком дне. Не ходи.       Но Глаша ходила. Всей деревне на удивление ходила, купалась, плескалась — только все чаще одна. Строго детям наказали с Глашей на речку больше не ходить ни за какие коврижки. Сглаз, как водится, на ближнего быстрее мухи перескакивает.

***

      Пошел сенокос. Всей деревней теперь пропадали на полях, кто с косой, кто с тюком. Совсем мелкие детишки просто рядом бегали, чтобы в деревне ничего не пожгли без надзора, а смышленых всех рядом приставили, с работой помогать. Эти-то смышленые к закату всей гурьбой воду в реке и мутили, пока взрослые бани топили да разливали крепкое по стаканам. И Глаша плескалась со всеми — от радости, что наконец-то вместе.       — Глашка! — позвали ее с мостков, и девчонка подплыла ближе, вполовину поднимаясь из воды. — А где ты водяного видела? В каких камышах?       — Там вон, — вытянула руку Глаша. Любопытные носы преданно потянулись вслед и дружно нашли притаившуюся в камышах лягушку.       — А может, ты жабу видела, а? — расхохотались мальчишки. — Вон у нее глаза какие! А что синяя — так то тебе в ночи показалось!       — Ничего мне не показалось, — уперлась девчонка. — Я с ним говорила. Его теперь звать надо, иначе не придет.       — А ты позови, — подначивали ее дети, не в силах больше сдерживать любопытство. Ну как же так — вот он, почти на ладони был водяной, а его только и надо, что позвать!       — Не хочу, — вертела головой Глаша. — Вы тогда испугаетесь и убежите все. Вы речки боитесь, а с ним остаться надо.       — Зови! — кричали возбужденные дети. — Мы с тобой останемся, зови!       Глашка, как вождь краснокожих с полуденного солнца чертенят, пошла глубже в речку, широко переставляя ноги и с важным видом ища место посолиднее. Вслед за ней бегом и вприпрыжку спешили сельские дети, даже девчонки, позабыв о материнских тумаках за порченые платья.       По пояс оставшись в воде, Глаша уперла руки в боки и остановилась. Подумала, что совсем не знает, как звать водяного — не в воздух же кричать. Потом сразу сообразила. Какой воздух, безголовая! В воду надо!       Согнувшись пополам, девчонка опустила веснушчатое и обгорелое с сенокоса лицо в воду. Имя водяного разошлось из ее рта пузырями, совсем не издав звука — только фонтан вокруг расплывшихся кос насмешил раззадоренных детей. Но Глаша уверенно глядела в мутную гладь, ожидая, когда на зов придут два выпученных глаза.       Приглушенный водой в ушах крик напугал Глашу, и она, не удержавшись, упала в воду совсем. Плюясь и растирая глаза, девчонка поднялась, чтобы увидеть, как со страшными лицами и воплями из речки разбегаются все, кто так хотел поглядеть на водяного. А бледно-синее лицо было тут как тут: застыло посередь речки, и стреляло глазами туда-сюда, цепляясь во все лица, способные поглядеть ему в глаза в ответ.       — Много будет моих, ох, много, — хихикал водяной, моргая вертикальными веками. — Хоть снова вольную тебе предлагай, Глаша — вон какой улов с тобой насобирали. Ну что, красавица, идешь?       — Не иду, — покачала головой Глаша. — Мне домой надо. Я потом к тебе приду.       — Ишь, домой засобиралась, — глаза прищурились. — Нет, Глаша, домой тебе ходу нет. Не выпустит тебя река.       Глаша вздернула повыше нос и пошагала к берегу. Шагала, шагала. Сколько бы ни шла, а воды все равно по пояс, будто бесконечно река растянулась.       — Ой, — огляделась она вокруг в поисках русалочьего личика. — И ведьмы нету…       — Пиявки этой? — оскалился водяной. Он даже чуть достал лицо из воды, и под бледными губами и правда блеснули острые рыбьи зубы. — Шагай давай со мной и не дури. От нее тебе добра не будет.       — Я подожду, — тихонько пискнула Глаша, пугаясь оскала. — Она сказала ждать.       Совсем лицо водяного из-под воды показалось: опухшее, синее, страшное. Глаза близко-близко съехались, и рычал он так, словно волк, добычу настигающий.       До самого заката прорычал он на Глашу. Девчонка тряслась, озябшая, от холода воды уже ног почти не чувствующая. Но стояла. Закрыла глаза, чтоб не видеть страшную рожу, и уши заткнула, чтобы воя не слышать, и стояла, вцепившись пальцами в песок.       Холодное, но осторожное касание гладкой кожи заставило Глашу наконец открыть глаза. Бледное девичье лицо с большими глазами застыло перед ней с полуулыбкой, пока руки мягко расплетали почти совсем расплывшиеся в воде косы.       — Рано ты его позвала, дуреха, — вместе с косами она достала из густой копны тонкую, почти бесцветную нить. — Хорошо хоть оберег при тебе остался. Поменьше бы тебе в реке плескаться, дольше бы хватило.       — Это он поэтому только кричал? — Глаша взялась за кончик нитки, гадая, когда русалка успела ей его вплести.       — Потом спасибо скажешь, — махнула рукой девица. — Пошли. Все равно из реки не выйдешь.       Глаша обернулась к деревне. Там было спокойно — убежавшие дети больше не показались, а из взрослых никто на берег не вышел. Наверное, тоже слышали рык водяного.       — Опять ведьму новую начнут искать, — хмыкнула русалка, тоже глядя в сторону деревни. — Ничего, наша сестра не дура — на место утопленницы ни за что не останется.       — А ты почему утопилась?       — Достали они меня, — русалка шумно хлопнула по воде плавником. — А я и отсюда свою работу неплохо делаю. Все, пошли. Мочи нет смотреть на них.       И они пошли. Русалка поплыла, а Глашка все дальше шагала в воду, пока не скрылась с макушкой. Воды становилось все больше, а наверх девочку не тянуло совсем — наоборот, только глубже, глубже, глубже. Туда, где спокойно и тихо.       Хорошо летней ночью у речки.