Недосказанности

– В следующий раз, когда Земля будет гореть от моих рук, сделай одолжение – напомни не доверять тебе выбор алкоголя, иначе вместо того, чтобы наслаждаться судным днем, я скорее застрелюсь и откажусь регенерировать, а ты будешь вынужден снова остаться с трупом на руках. К слову, ты тогда так мило пускал слезы, что на несколько мгновений мне даже стало тебя жаль, нет, ну ты бы видел себя! Будешь плакать обо мне во второй раз? Хотя люди говорят, что потерять что-то впервые намного больнее, чем во второй раз. Правда, не уверен, применимо ли это к концепции смерти, всё-таки с того света мало кто возвращался. Но мы всегда можем проверить эту теорию, так ведь, Доктор? В ответ послышался вымученный вздох, а затем: – Ради всех существующих галактик, ты можешь успокоиться хоть на секунду? – И упустить возможность досадить тебе? Ни за что. Мастер хрипло рассмеялся, а Доктор решительно перевёл свой взгляд на раскинувшуюся впереди морскую гладь, смакуя на языке бархатистый вкус фейхоа и киви. Ликёр сладостно обжигал внутренности, принося ощущение долгожданной расслабленности и неги, позволяя колкостям опонента раствориться в успокаивающем бризе. Сегодня был один из тех редких вечеров, когда вода убаюкивающе мирно поблескивала в свете опускающегося к горизонту солнца, мерцая желто-оранжевыми переливами. Доктор знал, насколько обманчива была эта воцарившаяся гармония, знал, что ещё вчера на этом месте море беспощадно хлестало накатывающими волнами доверительно распластавшуюся сушу, и не мог не увидеть в таком стихийном непостоянстве схожесть с сидящим подле него Мастером. Вот они любуются окрашенным в розоватые оттенки небом, погружая пальцы в приятно отдающий прохладой песок, ведут разговоры о связывающем их прошлом и о вариациях будущего, размышляя будто обо всем и ни о чем одновременно, разделяя одну бутылку сриртного на двоих, а ещё будто вчера это разгневанное море хлестко ударяло его под дых, лишая дыхания, а затем тянуло глубоко в мрачную пучину, вход для солнечного света в которую закрыт уже слишком давно. Ещё словно вчера единственное, что окружало иссыхающее тело Доктора – стальные прутья и возвышающаяся фигура Мастера с фирменной ухмылкой на губах. Затачен, словно маленький волнистый попугайчик, купленный для того, чтобы развлекать особенно неусидчивого ребенка. Они ведь даже не друзья. Доктор сжал алкоголь в руках, а затем сделал ещё один быстрый глоток. Желудок неприятно скрутило. Находиться здесь с Мастером было странно. Недопустимо и неправильно по всем существующим меркам. Доктор не должен чувствовать, как покрытое смоляным худи плечо едва ощутимо, будто невзначай, касается его собственно, пока они оба делают вид, будто ничего, блять, в этом такого нет. Будто в порядке вещей чувствовать тепло чужого тела, когда в намерении передать бутылку двадцатиградусного ваши пальцы секундно соприкасаются друг с другом. Само собой разумеющееся, конечно. Даже у самого Доктора не находилось слов для того, чтобы охарактеризовать ту точку, в которую со временем угодили их взаимоотношения. Враги? Доктор не хотел вредить ему, даже ненамеренно. Приятели? Нет, скорее всего, нельзя иметь приятельскую связь с тем, кто имеет касаемо тебя не самые миролюбивые планы. Незнакомцы? Тоже мимо, слишком уж туго нити прошлого связывали вместе, не позволяя раз и навсегда, наконец, забыть о существовании друг друга. И вот опять они заходят в тупик. Каждый из них имел практически противоположенные ценности, конечные цели и убеждения относительно моральных принципов, что, в свою очередь, необратимо выводило их к развилке жизненных путей. Их дорогам никогда не суждено было пересечься, несмотря на все попытки Доктора добиться противоположного. Они изначально были слишком разными, стоило просто принять это как неопровержимую истину и плыть по течению дальше, однако Доктор чувствовал, что с каждой такой попыткой темная морская бездна затягивает его лишь сильней. Он больше не хотел сопротивляться. "Я прощаю тебя". Вот так просто. А затем последовали объятия. Совершенно не нашедшие ответа, но невероятно приятные и такие правильные, что хотелось раствориться в этом моменте, навсегда запечатлеть его в памяти. Он чувствовал, как тело в его руках содрогается от безысходности и потери контроля, видел, как судорожно бегали чужие глаза в попытках отыскать последнюю козырную карту, способную возвратить ему властвующую позицию. Мастер не любил и не умел проигрывать, а потому был готов разыграть любое представление только для того, чтобы в конечном счете выйти победителем. Даже если ценной этой постановки являлась его собственная жизнь. Закатное солнце начало медленно окрашивать небо кровавыми красками. Доктора передернуло, и он поспешил отвести взгляд, вновь возвращаясь к Мастеру. Тот уловил это короткое движение и отзеркалил чужую позу. Некоторое время они бурили друг друга взглядами, не решаясь прервать момент. Мастер разрушил задумчивое молчание первым, издав едва различимый смешок. – Я что, настолько неотразим, мм? Фраза повисла в воздухе, так и не найдя ответа. – Я ведь правда думал, что потерял тебя. Навсегда. Я сжигал твоё тело. Твой труп. Видел, как ты умираешь, лежа у меня на руках. Слышал, как замедляется твой пульс. – И? Как ощущения? Только не разочаровывай меня и не говори, что даже на долю секунды не почувствовал и толику облегчения. Или ты все-таки мазохист, любящий смотреть на то, как уничтожают всё, что ты своими трудами так долго выстраивал? – мужчина оскалился, слегка прищурив глаза, и Доктор не смог удержаться от того, чтобы на несколько мгновений не залипнуть на едва виднеющиеся, опасно поблескивающие белесые резцы. Всё это ощущалось как гребанная провокация. – Признай, не регенирируй бы я, твоя жизнь ничуть бы не изменилась. Изменилась бы, и он прекрасно был об этом осведомлён, понимал, насколько Доктору не наплевать, именно поэтому нагло пользовался этим знанием, выуживая давно сидевшие где-то глубоко признания. Мерзавец. – Ты ведь знаешь, что это не так, – не выдержав, Доктор вновь прервал зрительный контакт, нахмурившись. Стараясь сохранять самообладание, он наблюдал за тем, как море потихоньку меняло своё настроение. Интересно, слышит ли сейчас Мастер звуки надвигающегося прибоя или же его сознание навсегда заполонил звук барабанной дроби? Способен ли он теперь изолироваться от этого стука или же исцеления не существует? Видя, как тихая гладь начала незаметно сменяться почти невидимыми покачиваниями, Доктор мечтательно прикусил губу. Понимание того, что он готов встать перед Мастером на колени, пришло довольно давно, вот только вслух произнести такое казалось почти невозможным. Признаться в подобном означало принять поражение и поставить собственную самооценку под удар. А Мастер не был бы собой, если бы не увидел в подобном откровении возможность искусно изводить Доктора до конца веков. Встретив его хотя бы однажды, практически моментально становилось очевидным, что он непрекрыто наслаждается контролем и собственными полномочиями, а так же мечтает, чтобы ему поклонялись. Чтобы им восхищались и боялись. Самым же желанным созданием, которого Мастер жаждал видеть расположившимся у своих ног, сломленным и верным, был именно Доктор, и оба всегда это знали. – Любопытно, – Мастер делано заинтересованно хмыкнул, желая подвести Доктора к краю как можно ближе. Сделав еще один неспешный глоток, он небрежно отложил бутылку в сторону, а затем продолжил: – А я вот часто размышлял, как бы сложились наши с тобой жизни, не встреться мы в детстве. И только недавно всё-таки пришёл к выводу, что существование в том мире, где мы периодически не ранили бы друг друга, было бы не столь... занимательным. В конце концов, должен признать, что со временем я увлёкся нашей с тобой маленькой игрой в "кошки-мышки", и отказываться от неё сейчас было бы в высшей степени досадно, – Мастер облизнулся. В бурых глазах играли нехорошие отблески. – Так что, Доктор, окажешь мне честь снова поймать тебя? Сломать тебя? – практически шёпот, рискующий никогда не быть услышанным. Да. Да, прошу тебя. Доктор набрал в лёгкие побольше воздуха, а после развернулся, встречаясь с голодным взглядом напротив. Мастер без стеснения разглядывал собеседника, даже не думая менять точку фокуса. Он с наслаждением наблюдал, как бьется жилка на чужой шее, разгоняя кровь всё быстрее и быстрее. У Доктора пересохло в горле, а кончики пальцев начало покалывать. Хотелось как можно быстрее оказаться в безопасности, где угодно, лишь бы не ощущать эту доводящую до предела недосказанность. – А что, если я буду вынужден отказать тебе? Не думал, что берешь на себя слишком много? – насколько же чертовски красивые у него губы. Слегка обветренные, потрескавшиеся, но оттого не менее привлекательные. Интересно, насколько сильно нужно прикусить их, чтобы Мастеру понравилось? – Ты берегибаешь палку. Ещё немного и мне придётся сказать тебе однозначное нет, Мастер. – в противовес собственным словам сокращает разделяющее их расстояние, перекладывая вес на вытянутые вперёд ладони. До чего же он... эгоистичный. Самовлюбленный. Высокомерный. И такой близкий сейчас. В ответ Мастер лишь рассмеялся, ощущая за словами Доктора очевидную ложь и желание выторговать себе драгоценные секунды времени до того момента, когда уже ничего нельзя будет вернуть назад. – Какой же ты лживый мальчик, – Доктор непроизвольно выпустил несдерженный выдох, а скулы моментально вспыхнули красным. Подобные слова не должны были производить на него настолько бурного эффекта, однако произвели, чем вызвали замешательство в перемешку с желанием, чтобы Мастер произнёс их снова. Просьба почти сорвалась с его губ. – Лживый и совершенно не умеющий врать, – Мастер видел, как в волнении подрагивают чужие ресницы, и не смог удержаться от скользкой победной улыбки. – Я не... Мастер приблизился и поцеловал его настолько неожиданно и стремительно, что Доктор растерял дыхание, несколько секунд стараясь банально осознать действительность. В голову будто ударило чем то увесистым, слишком уж его повело от такого незамысловатого касания. Короткие волоски на затылке встали дыбом, а новообразовавшийся в горле ком не позволял сглотнуть скопившуюся слюну. Мастер плотно прижимался сухими губами к его губам, разрешая чувствовать свое давление и тепло, чуть царапал кожу отросшей щетиной, и всё это ощущалось практическо девственно невинно. Диссонанс возведенный в квадрат. Доктор мелко подрагивал, не предпринимая попыток пошевелиться, отстраниться или же ответить напором на чужие прикосновения, и лишь терпеливо принимал то, что давал ему Мастер. Тот замер, будто бы в нерешительности, давая оценку своим действиям и размышляя над тем, можно ли считать всё происходящее правильным, но Доктор знал, что это напускное. Такая стратегия была выбрана только для того, чтобы запутать Доктора ещё сильнее. Он знал, что Мастеру глубоко плевать на эту треклятую правильность. Была ли это очередная провокация, жестокая насмешка или способ привязать к себе Доктора окончательно? Мысли с бешеной скоростью сменились одна на другую, не позволяя выцепить из этого бушующего потока хоть что-то. Доктор тяжело выдохнул, находясь всё так же близко, а затем окончательно оставил попытки сохранять идущий трещенами самоконтроль, когда ощутил, как Мастер медленно втянул его нижнюю губу, прикусывая. Доктор подался на это прикосновение, желая касаться Мастера сильнее, плотнее, грубее. Странно, но у его губ будто бы не было собственного вкуса. Он ощущался практически стерильным, только недавно поглощенный ликер отдавал сладостью фруктов, и это немного сбивало с толку, не позволяя в должной степени сконцентрироваться на плавных, практически нежных движениях чужих губ. Доктор ожидал, что на вкус Мастер будет как нечто грязное и тяжелое, что будет заставлять давиться собой в желании поскорее выбраться и убежать, но на деле же он оказался живым, теплым и на удивление мягким. Это по-своему пугало. "Затишье перед бурей" – подумал Доктор, а затем Мастер отстранился. Некоторое время оба молчали, переводя сбившееся дыхание. Точнее, это Доктор старался привести себя в порядок, нервно поправляя сбившуюся каштановую чёлку, в то время как Мастер выглядел самим воплощением безмятежности. Казалось, будто произошедшее моментом ранее являлось лишь плодом воображения. Ритм его сердец практически не изменился, выражение лица было расслабленным, и лишь блеск в темных глазах выдавал его с потрохами. – У тебя действительно отвратительный вкус, – с предыханием произнёс он, и Доктор так и не смог до конца понять, имеет ли тот в виду алкоголь или же его самого. Мысли разом утихли, улеглись на дно и больше не тревожили своими внезапными яркими вспышками. В голове ощущалась приятная пустота, но вместе с этим где-то внутри зарождалась необъяснимая тревога, понимание фундамента которой мелькало где-то на переферии, но так и не выстраивалось в законченную мысль. Доктор пребывал в растерянности. Единственное, о чем он мог думать в данной момент, так это о чужих губах, трепетно прижимающихся к его собственным, ловко играющих с ним, показывая превосходство даже в таком безобидном действии. Он желал, чтобы Мастер прикоснулся к нему снова, но не находил в себе сил произнести это напрямую. Как было бы здорово, если бы Мастер умел читать мысли. Разве так сложно считать его немую просьбу по подрагивающему кадыку и преоткрытым губам, так мечтающими, чтобы их свободу снова отобрали? – Ты ведь наслаждаешься. Так же, как и я. Не ври себе хотя бы сейчас. Что-то изменилось во взгляде Мастера после этих слов. Доктор так и не смог уловить, что именно, однако будто в замедленном кинофильме наблюдал, как Мастер примыкает к нему во второй раз. Этот поцелуй заставил сузиться мир Доктора до одной единственной точки, в которой соприкасались их сущности. Он ощущал, как волны с головой накрывают его, заставляя захлебываться. И Доктору действительно чудилось, будто он задыхается. По телу растекалось, бурлило нечто горячее, побуждающее отвечать на поцелуй с незнакомой раньше остервенелостью. Как же это было приятно – наконец-то касаться его и чувствовать касания в ответ, видеть ответно разгорающийся огонь желания и понимать, что вот она – давно существующая и не находящая выхода истина, живущая в них обоих. То, в чем оба боялись признаться даже самим себе. Губы жадно сминали друг друга, борясь за первенство, и Доктор подавался навстречу, целовал и сжимал, отдаваясь и медленно плавясь, но лишь для того, чтобы в конечном счете сдаться и почувствовать себя побежденным. Он не желал уступать или предоставлять Мастеру фору – это была честная игра, правила которой оставались расплывчатыми, но потребность ощутить его власть над собой брала верх над собственными принципами. Мастера хотелось изучать, трогать, биться с ним на равных, подвергнуть сомнениям его устоявшееся лидерство, а затем проиграть, с готовностью принимая очередное поражение. Доктор почувствовал, как чужой язык с нажимом проводит по кромке его зубов, и принял решение рискнуть в самый последний раз. Он приоткрыл рот, пропуская Мастера внутрь, а затем сжал руки на его худи, ощущая себя просящим подаяния Лазарем. Точка невозврата навсегда осталась позади, напоминая о себе только дрожью в ногах и вспотевшими ладонями. Доктор цеплялся за него, словно тот был его спасательным кругом, драгоценным проводником, ведущим его на свет из лесных трущоб, и одновременно с этим чувствовал, как нечто неосязаемо тёмное и неправильное ищет лазейку в его нутро. Доктор готов был впустить это неведомое нечто внутрь, позволить ему захватить себя, и из-за всех сил старался отрицать все возможные риски. Он ощущал, как в яростном танце заходятся спрятанные чёрной тканью сердца, и от осознания этого его собственные пропустили удар. Господи, как же хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Мастер был исключительным, таким сложным и запутанным, что высшей целью для Доктора было забрать у него через поцелуй хоть частичку этих противоречий, обитающих в затененной части его разума. Там, куда Доктор всегда боялся заглядывать. Порой ему становилось бесконечно интересно узнать, что же творится в палатах сознания Мастера, насколько следующий его шаг будет непредсказуем и сможет ли Доктор вовремя остановить его в последующие разы или же в попытках спасти чужие жизни вновь будет вынужден наблюдать за тем, как всё вокруг с треском ломается, не обещая собраться в едино вновь. Хотелось облегчить висящий на душе Мастера груз, направить того в нужном направлении и освободить от медленно сводящего с ума непрекращающегося звона. А ещё наконец-таки положить конец их бесконечным недомолвкам. Ты можешь быть другим. Я могу показать тебе как, только дай мне шанс. Когда рука Мастера нашла его затылок и с силой сжала волосы на загривке, с губ Доктора слетел внезапный стон. Доктор чувствовал, что ещё совсем немного и он будет готов упасть навзничь прямо на этом пляже, предоставляя Мастеру полный карт-бланш. Практически необходимым казалось позволить ему распоряжаться собой в данную минуту так, как ему вздумается. Разрешить крутить собой, чтобы в последствии эти воспоминания стали неловкими, но вместе с этим одними из самых бесценных и тех, что не выходят из головы даже при транзиторной амнезии. Совершенно не ощущая времени, Доктор переместил одну из своих рук ему на плечо, второй по-прежнему продолжая сминать чужую толстовку. Никаких слов, только кричащие о нужде движения. Мастер одобрительно выдохнул ему в раскрытые губы, а затем легонько укусил за язык. Внезапное холодное прикосновение к ступне заставило в удивлении распхануть глаза и отстраниться. Доктор в несколько торопливых движений вытер рот краешком орехового плаща, замедленно приходя в себя. Тело ощущалось тяжелым, дыхание было сбито напрочь, а ворот рубашки непозволительно сильно душил. Доктор по-прежнему ощущал фантомные прикосновения на своих губах. Те сделались намного более яркими, чем привык видеть их сам Доктор, чуть припухли и требовали немедленно продолжить ровно с того момента, на котором оборвались все приятные ощущения. Мастер же продолжал одаривать его изучающим взглядом, загнанно дыша. Внутри всё ещё роилось слишком много невысказанного. Казалось, будто после случившегося его стало только вдвое больше. Хотелось выплеснуть всё прямо сейчас, не давая себе право передумать. Избавиться, как от больного зуба, и не мучить себя последующим за этим самобичеванием. Доктор ощущал себя абсолютно раздетым и беззащитным, словно с него в одно мгновение сняли кожу, заставляя зиять неприкрытыми чувствами. В душе перемешалось, сформировало опасное соединение настолько много всего, что Доктор едва мог представить, куда в последствии заведут его размышления о только что произошедшем между ними откровении. Разумеется, эта ошибка будет списана на усталость или замутненное алкоголем сознание. Скорее всего, они и вовсе никогда больше не будут вспоминать о моменте их максимальной слабости и поднимать на поверхность эту оплошность. Наверное, это даже к лучшему. Слишком самонадеянно и рискованно было полагать, что этот вечер сможет изменить между ними хоть что-то. Доктор перевёл взгляд на разливающееся впереди море, уже начавшее гладить прохладой вытянутые вперед ноги. В редких бликах скрывающегося за горизонтом солнца оно выглядело практически графитовым. – Кажется, начинается прибой.