Танцуй

Хёнджин не говорит с рождения. Родился в тишине. Диагноз неутешительный, мать проплакала всё время до выписки и потом ещё столько же дома. Маленький Хван рос активным ребёнком, хотя и очень молчаливым. Дом не был полон детского смеха и радостных вскриков. Соседи никогда не слышали плач за стенкой, а мама Хёнджина даже не надеялась на то, что её сын когда-нибудь вслух скажет о любви. Хван понял это слишком поздно. Когда женщина заболела, ему было десять. Примерно в то же время он начал рисовать. Мать была завалена работами с детскими картинками и надписью «я люблю тебя» в каждом углу. Будто вместо подписи — Хёнджин плакал и показывал это своей маме каждый день. Пока в один вечер ему не сказали, что её больше нет. Мальчик ничего не ответил. Заплаканные глаза навсегда запомнили момент, когда его маму увозили в неизвестное маленькому Хвану место. Воспитание над ним взяла тётя, которая была сестрой мамы. Хёнджин любил её только первый год. А потом, когда стал подслушивать разговоры младшей Хван на кухне с её подругами, тогда и узнал, что женщина считала его подкидным ребёнком, который только мешает ей жить. Личного счастья нет именно из-за него, ведь все мужчины пугаются, когда узнают, что «баба с прицепом». Мальчик не плакал. Он просто старался не попадаться на глаза, тихо рисовал в своей комнате и… танцевал. В восемнадцать Хёнджину захотелось уйти. Он всё ещё не произносил ни слова, от чего учёба в школе шла наперекосяк. Хван почти стал центром насмешек, но тут на его сторону внезапно перешёл Минхо. Сначала он казался ему стрёмным и слишком злым. Но однажды услышал от него простые слова, от которых его сознание перевернулось на сто восемьдесят градусов. — Ты можешь бросить всё прямо сейчас и позволить над собой издеваться. А можешь принять помощь и показать всем, что сильнее, чем кажешься. Решать тебе. Дважды не предлагаю. Хван думал недолго. На следующий день они с Минхо уже ходили вместе, ловя на себе многочисленные взгляды и слушая противные шепотки, которые перерастали в сплетни и разносились по школе со скоростью света. Ли не обращал внимание, лишь изредка кидал злые взгляды на особо наглеющих. Хёнджин извинялся перед ним каждый день. Минхо крутил пальцем у виска и просил его перестать заниматься бредом. Так они и стали друзьями. Впрочем, именно Ли и помог ему с дальнейшим выбором профессии. Хван танцевал в студии каждый день, постепенно делая успехи. Минхо наблюдал молча, лишь изредка кивая и говоря слова похвалы. Хёнджин в такие моменты широко улыбался и почти не чувствовал боль в своём сердце. — Ты очень хорошо танцуешь. У меня есть друг в танцевальной студии, которая будет побольше и получше этой. Я поговорю с ним, чтобы тебя посмотрели и взяли к ним. Такой талант не должен пропадать. Хван тогда замер прямо на месте, а потом налетел с крепкими объятиями и заулыбался ещё шире, прижимаясь ближе к другу. Ли поворчал только для виду, но руки в ответ сжал сильнее. Хёнджин поверил, что его жизнь может измениться в лучшую сторону. Приняли его не сразу. Для этого пришлось сильно постараться, но никто не говорил, что будет легко. Хван покорил всех своими эмоциями, так ему сказал Джисон — тот самый друг Минхо. Хан выразил своё восхищение и белую зависть таким плавным движениям в танце. Хёнджин только смущённо улыбался и кивал, а потом написал, что в этом нет ничего особенного. Он всего лишь танцует так, как хочет его израненное сердце. — Не знаю, где Минхо тебя нашёл, но ты далеко пойдёшь. Буду рад работать вместе с тобой! Хван тоже был рад. Каждая тренировка, как напоминание самому себе о том, что он ещё должен жить. Потому что обязан показать другим людям, каково это — иметь только детскую мечту, когда желания оставаться в этом мире нет от слова совсем. Он стал работать усерднее. Минхо уже не мог так просто забрать его с тренировки, поэтому стал чаще уходить с Джисоном. Хёнджин быстро понял, что к чему, потому что те взгляды, которые они дарили друг другу, могли значить только одно: влюбились. Хван был искренне рад за них и желал им только счастья. Он не хотел мешать или быть препятствием в их возможных отношениях. В конце концов, не маленький уже, справится. Первый выход на сцену Хёнджин не помнит. Ему разрешили выступить сольно. Песню выбирали втроём: он, Хан и Минхо. Танец ставили вдвоём с Джисоном. Переживали одинаково сильно. Хван танцевал так, будто это было его первое и последнее выступление. Из-за белого костюма он казался мотыльком, который одиноко летел на свет, добровольно сжигая себя. Тело в расслабленном состоянии двигалось так, словно Хёнджин и вовсе не касался ногами сцены. Он прыгал, кружился, выбрасывался вперёд, смотрел пронзительно, в самую душу, опускался и поднимался, вкладывая в этот танец всю свою душу. Зал молчал. Люди могли лишь ошарашенно смотреть и почти не дышать. Хван пытался отдышаться, вытянув руку вверх. Последняя стойка, которой он завершил собственный крик души. Парень хотел донести всю боль своей жизни: потерю самого близкого человека, невозможность сказать такие нужные слова и одиночество. Его душа будто умерла и заново переродилась, когда он услышал громкие крики «браво!» и оглушающие аплодисменты. Хёнджин не мог в это поверить. Он просто стоял без движения и слушал. Слушал-слушал-слушал, внимал, вникал, понимал, осознавал. И так много хотел сказать, но не мог. От чего-то потекли слёзы, но Хван быстро поклонился, чтобы никто не увидел ещё одну его слабость. За сценой был такой ажиотаж, что, казалось, все сошли с ума. Почему-то Минхо почти не смотрел на него, когда крепко прижимал к себе. Хан на волне какой-то эйфории прыгал вокруг них и, постоянно путаясь в словах, говорил без остановки. Тогда Хёнджин понял, что его жизнь и правда начала меняться к лучшему.

***

Брюнета он заприметил сразу. Этот парень приходил на каждое выступление. Сидел в центре, но ближе к выходу. Никогда не покидал зал в перерывы и не отрывал взгляда от сцены. Громче всех аплодировал именно Хёнджину. Хотя сначала он не обращал на это внимание, пока после очередного танца Минхо не ткнул его носом в очевидное: — Этот Феликс приходит сюда из-за тебя. Хван мотает головой и хмурится, пока пьёт долгожданную воду. — Да-да. И не надо мне тут отнекиваться. Он тебя буквально ест взглядом. Танцор хмыкает и печатает в заметках лаконичное «он на всех так смотрит, ему нравятся танцы». — Мне бы твою наивность. Ладно, как хочешь. Я бы на твоём месте попробовал. Хёнджин закатывает глаза и показывает другу, чтобы тот вышел из его гримёрки. Минхо крутит пальцем у виска, ворчит что-то про то, что его никто никогда не слушает и уходит, зовя Хана. Хван потягивается, разминая усталые мышцы. Вот и что он должен пробовать? Как только этот Феликс узнает, что Хёнджин немой, так тут же и сбежит, только пятки сверкать будут. Зачем расстраиваться раньше времени? За двадцать лет жизни родственную душу не нашёл, потому что никому не нужен. Ничего с этого момента не изменилось. И не изменится никогда. Но странный парень продолжал приходить на его выступления, а потом и вовсе начал оставаться до самого конца, внимательно смотря на Хёнджина. Минхо присел на мозги капитально: Хван жалел в десять раз больше, что не может словесно послать его куда подальше. На помощь приходил Джисон, который отвлекал всё внимание Ли на себя. Но благодаря другу теперь и сам танцор думал об этом Феликсе больше, чем нужно. — Смотри, до чего ты его довёл! Хёнджин-и, всё будет нормально! — Да он специально так делает, чтобы меня выставить непонятно кем перед тобой! Хван снова закатывает глаза и мотает головой, отмахиваясь от Минхо. С этой странной ситуацией нужно было что-то делать. Только вот что? Он ведь даже сказать толком ничего не сможет. А пихать незнакомому человеку в руки телефон с текстом «я не могу говорить, но хочу сказать тебе спасибо» как-то очень странно, согласитесь. Впрочем, долго ломать голову не пришлось. После очередного своего выступления Хёнджин решил задержаться, потому что был последним и закрывал вечер. Феликс подошёл сам, привлекая к себе внимание неловким кашлем. Хван попытался унять бешеное сердцебиение и непонятное першение в горле. Он опустил ноги со сцены и вопросительно посмотрел на парня. А тот и правда был красив: аккуратная форма губ, выразительные глаза и веснушки, которые слишком шли их обладателю. Парень в целом выглядел очень мило, это нельзя было отрицать. — Я понимаю тебя. Каждое твоё движение, каждый взгляд, каждый вдох. Сегодня ты рассказывал, что скучаешь по родителям. Хёнджин так и замирает, как только слышит этот низкий басистый и одновременно бархатистый приятный голос. Им обволакивает с ног до головы, будто бабочку в теплый кокон из шёлка. Хван прикрывает глаза, делая глубокий вдох. Сейчас ему хотелось только одного: чтобы Феликс не замолкал. — В прошлый раз ты говорил о том, как тебе тяжело. На позапрошлой неделе ты рассказывал, как чуть не повредил ногу. Ты боялся, что больше не сможешь танцевать. Хван почти задыхается от этого нежного голоса. Его глаза открываются сами собой, а тело поддаётся вперёд, заставляя спрыгнуть со сцены. Он оказывается выше, от чего приходится наклонить голову. Их взгляды снова пересекаются, а першение в горле возвращается. Хёнджин заходится кашлем, почти сгибаясь пополам. Он чувствует руки парня на своей спине, слышит какие-то вопросы, но не может ничего сказать. Кашель не прекращается, заставляя сесть на пол и схватить самого себя за горло. Феликс тут же опускается рядом с ним, смотрит так обеспокоенно, что сердце сжимается сильнее, перекручиваясь через мясорубку. — Позвать врача? Тебе плохо? Что случилось? Хёнджин улыбается, продолжая кашлять и задыхаться. Хочется разорвать собственное горло, чтобы просто не чувствовать эту дикую боль. Феликс не уходит. Паникует, пытаясь найти помощь, но не оставляет. А Хван и не отпускает, второй рукой вцепившись в чужой локоть. — Спа-си-бо. Хрипом вылетает изо рта Хёнджина и они оба замирают. Хван широко открытыми глазами смотрит на парня перед собой, всё ещё хватая воздух губами. Дыхание уже причиняет неимоверный дискомфорт, но першение в горле ослабевает. — Ты в порядке? Хёнджин рвано выдыхает и начинает смеяться, тем самым пугая брюнета ещё больше. — Я… я ни-ког-да не ду-мал, что… — Что? Феликс смотрит в напряжённом ожидании. Хёнджин хочет расплакаться от счастья. — Что встре-чу свою ду-шу… именно так. Слова прерывистые, ему требуется больше воздуха, чем обычным людям, которые говорят с самого рождения и всю свою жизнь. До парня доходит не сразу. Только когда Минхо и Хан подбегают к ним, обеспокоенные долгим отсутствием друга. Хёнджин не может сдержать сумасшедшей улыбки, а затем и тихого смешка. — Стоп. Это кто сейчас сделал? — Минхо оглядывается, хмурясь. — По-шёл ты к чё-рту, Минхо. Наконец-то я ска-зал это вслух. Хван снова смеётся, наблюдая, как сильно меняются эмоции на лицах Джисона и Минхо. Второй так вообще очумел от жизни, не веря своим ушам и глазам. Хан, открыв рот, вопросительно смотрел на Феликса, который до сих пор ничего не понимал. — Ты только что… послал меня? — Да. Зна-комь-тесь. Это моя родственная душа. Феликс, ойкнув, чуть не свалился назад. Повезло, что его придержал Джисон, который уже не смог скрыть счастливой улыбки. У Минхо на лице были такие гордость и довольство самим собой, что солнце бы позавидовало сейчас тому, как парень светился. — Я предлагаю обсудить это в более спокойной обстановке, согласен? — Согла-сен, Феликс. Теперь на всё.

***

— Ну что? Как всё прошло? Хёнджин улыбается, крепко сжимая руку Феликса в своей. С того момента, как он начал говорить, прошло уже больше месяца. А встречаться они стали только две недели назад, когда оба, наконец, осознали, что произошло и как действовать дальше. — Теперь мы вместе. — Ну неужели решились! — Минхо, пошёл к чёрту. — Только вместе с тобой, дорогой мой друг. Все четверо разражаются смехом. За окном кончался май. Стояла жаркая, почти летняя, погода. Хёнджин смотрел на своё личное солнце и до сих пор не мог поверить своему счастью. Феликс поймал его взгляд и, смущаясь, поцеловал парня в щёку под шумное «уо-уо-уо» Джисона. — Я люблю тебя. И все четверо знали, что эта фраза, сказанная Хёнджином, значит куда больше, чем есть на самом деле.