Больше записок богу записок

      «Затхлое место, совсем не годящееся для кончины важного человека», подумал он.       Смрад в воздухе затруднял дыхание, колени подрагивали то ли от бешеного ветра, спутывающего локоны кучерявых волос, то ли от осознания, что ему совсем немного страшно, ведь от выносливости не осталось и следа, стихия в условиях прожжённой поляны больше не сработает за неимением щедро растраченной чакры несколько часов назад, а катана раскололась пополам и валяется где-то на затворках места сражения. Лежит, мол прослужила, больше некуда взмахнуть, да и нечем, поэтому дальше ты, мой драгоценный хозяин, в своём мастерстве владения мечом идёшь сам, и жаль, что в самом конце не защитишься от врага своего, от главного греха и роковой ошибки, что позволила тебе совершить непоколебимая временами совесть.       Один на один, лицом к лицу, оскал с оскалом в битве сойдутся немой. И краски украсят ожесточённые лица. Кроваво-красные, ядовито-жёлтые, печально-лазурные, болотного иль пыльно-серого цвета, те, что навевают на страх, на веселье, на радость, на изумление. Их яркость подчеркнёт даже стыд, злость и бесконечное сожаление от глупости поступков, как позже оказалось — не лучших решений, принятых во имя чести, долга и чего-то там ещё. Краски его подходящей к концу «правильной» жизни.        Искусная шпионка и по иронии судьбы художница, даже сейчас укрытая лунным светом, наблюдала за ним достаточно долго, а он, гений клана, выслеживающий ниндзя со следами чернил на пальцах, оснащённый лучами солнца, и рад не укрываться от взора.       Эта девушка мастерски подготовила холст, на котором вскоре напишет картину его смерти.       «Каков наглец», подумала она, зажав меж пальцев кисть.

***

      Жизнь — катастрофа, превозносящая хаос в душах абсолютно противоположных кланов. Когда ниндзя из клана Солнца обязан уничтожить человека, с детства вычеркивающего техники на горячем от лучей этого самого солнца песке, человек — куноичи из клана Луны не забудет напомнить о законном месте наивных «солнечников» с наступлением ночи.       — Я покончу с тобой! — прокричал Акимицу, однажды завидев врага, наблюдающего за ним из-под густой листвы дальних кустарников.       — Кто такой «Тоба»? — прилетел ответ.       Это и стало началом страшной, по меркам несчастного окружения и бедной матери-природы, войны.

***

      Второй раз они почувствовали друг друга во время исполнения долга, на берегу реки, что располагалась неподалеку от деревни, откуда клану Луны необходимо вынести сведения, а клану Солнца — убить заместителя главы, как предавшее их доверие лицо.       Не нужно было лишний раз выглядывать, чтобы понять: цель уже не дышала, а значит солнечник выполнил свою работу. Но и Хотару не отстала, сложив опечатанные копии каких-то документов себе за пояс и закрепив подсумок ремешком. Она медленно повернула голову под почти неестественным углом, оценивая результат, и после удовлетворительно кивнула маленькой бумажке, сложенной в форму птички. Заяц получился что надо.       Когда Акимицу впервые получил записку, то изумился мастерству рисования своего противника. Затем немного рассмотрев содержимое, мысленно пожелал ей успехов в развитии такого рода творчества, которое трогает за душу любого, у кого имеется вкус на красоту от рук человеческих, но в конце смутился при виде глаз кролика, вылезших из орбит и обведённых аккуратным овалом. С подписью «твои».       Стерев похвальные слова из разума, он выругался, и глаза начали приобретать образ, как на полученной картинке.       Его ещё никогда так не оскорбляли.       Хотару гадала, спутал ли староста вражеской деревни зайца с кроликом, и весело усмехнулась — почему-то была уверена, что да.

***

      В следующую встречу она послала записку с искренней просьбой после того, как он умудрился бросить кунай и задеть открытое плечо, оставляя на нём небольшой порез. Такое тонкое, но беспощадно острое лезвие стоило любого риска. Вновь получив послание, Акимицу увидел незамысловатое:       «Отполируешь мой клинок?»       На что в ответ Хотару с едва сдерживаемой (кровожадной) улыбкой прочла:       «Как насчёт твоего лица?»       

***

      Шло время, жизнь преподносила им множество стычек, в ходе которых гордость ниндзя не позволяла требовать личной встречи и всё же, на ней далеко уйти не получится. Молодые горячие головы были способны осознать сей факт, и держать его при себе, стоило только вражеской чакре замаячить на горизонте. Одна лёгкая бумажка, принесённая порывом искусственного ветра, а в ответ — взгляд, способный на убийство.              Акимицу вырос в семье со строгими порядками. Его отец не щадил тех, кто нарушает правила, а мать уважала всех, кто относится к традициям с особым (нездоровым, как парень позже выяснил) почтением. Почему косячат покойные предки, а молиться за их грехи обязана его персона? «Во имя чести.» — повторял старый, как сам свет, сенсей. Не уж то стараний на миссиях, что называются «посложнее», недостаточно, чтобы его оставили в покое? «Мы по гроб жизни обязаны нашим предкам и готовы нести бремя защиты от нечестивых.» — отвечал сенсей. Да прибудет с их достопочтенными задницами Солнце! Главные «нечестивые» враги должны быть уничтожены, необходимо ли лишний раз напоминать, что под ними подразумевается клан Луны? «Раз они так сильно чтят мёртвых, так пусть поселятся на кладбище.» — вот что сказала бы раздражающая своими дурными записками Хотару. Ни в ней, ни в остальных лунатиках нет и капли уважения, так, может, стоит показать им истинный путь ниндзя? Уж Акимицу — гений клана и пример для подражания всего молодого поколения солнечников (боже, у него не было выбора) справится.       Хотару считалась свободной птицей, не выпускающей палитру смертоносных цветов из рук. Она веселилась и брала от жизни всё, с лёгкой улыбкой встречая новый день, также не забывая любоваться изяществом ночи. Вопреки слухам, куноичи не убивала людей даже во имя самозащиты, зато те теряли свою честь после каждой схватки, просыпаясь с разукрашенными лицами. Так уж повелось, что пробуждение сопровождалось не в спокойной обстановке в лазарете, а под коллективный неприлично-громкий гогот товарищей, которым повезло проснуться первыми. Надо ли упомянуть, что позже разлад в команде становился очевидным и буквальная фраза «я сейчас тебе ***** начищу» звучали всё более обыденно? С другой стороны, насколько сильна вина лунной художницы перед уязвлёнными бравыми воинами, страдающими от обычной краски на лбу?

***

      Однажды охладевший в собственном гневе от частых встреч, но довольный своей наблюдательностью выходец из клана Солнца соизволил написать записку для легкомысленной дамочки.       «Цвета на твоей одежде слишком яркие для ниндзя. Рано или поздно враг заметит её, и твоя песенка будет спета.»       Он был прав в одном: Хотару не стеснялась надевать хаори цветов явно не типичных для профессионального шпиона. Чёрная водолазка, сверху малиновое (малиновое, сожги её солнце!) хаори и бежевая хакама, которая не мешает протирать каждую ветку случайного дерева в долгих посиделках. И вы серьёзно хотите сказать, что этот человек — шпион? Акимицу в стандартном чёрном косодэ истерически смеётся, ловя записку с ответом.       «Некоторые замечают лишь с пятого раза.»       «Некоторые? Это какие же?»       Невежественные идиоты, считает парень, нахмурив брови. Рука машинально тянется к птице, медленно влетевшей в тёплую ладонь. На фоне журчащей воды тишина сопровождала Акимицу в чтении.       «Например, ты.»       …       Сначала он вскочил и растоптал бумажку, не сдерживая яростного порыва и в результате вдавив несчастную в землю. Уже потом в быстро удаляющемся шаге появились сомнения: достаточно представить, как сам клан Луны смеётся над его развязным поведением и отсутствием контроля эмоций. Остановился, вдохнул поглубже, вошёл в ускоренный процесс самореализации. Не прошло и трёх минут, когда один из светлячков аккуратно приземлился к нему на плечо. Ничего удивительного, ведь дело уже подходило к вечеру, вот едва закравшиеся сумерки подоспели. Акимицу пришёл в себя.       Парень ещё немного подышал и решительно вернулся на прежнее место, выискал письмо с рисунком улыбающейся акулы и, разгладив его несколько раз, сложил в подсумок.       

***

      — Мы лишь добываем информацию, — качая ногой в такт, щебечет Биба Хотару, удобно рассевшаяся на толстой ветви дуба с блокнотом в руках.       Одно движение и полетит.       — Информация является основным звеном, когда дело доходит до убийства, — с деланной скукой замечает Боба Акимицу, внутри полыхая от злости и пытаясь унять чесотку, чтобы не схватиться за меч тут же.       — Моя задача в любом случае выполнена, когда информация доходит до заказчика, — незамысловатый жест рукой в сторону, ведь и так понятно, что сказанные вещи — бытовые. — Для чего она используется после выполнения контракта — уже не моя забота.       Вот они уже болтают о жизни, несильно поучая друг друга. И хоть свои слова истины, чужие также не лишены смысла.       — Скрываться в тени деревьев во время разговора — не уважать своего противника. Где твоя честь? — ворчит солнце, днём не способное добраться до неё из-за бесконечной листвы и опасно острых веток, грозящих повредить глаза.       — Больно нужно мне показываться, когда и отсюда всё прекрасно слышно, — напевает луна, потому что даже днём тени превращаются в естественное покрывало, защищающее от чужого взора.       Стоило яркому свету отвернуться, у светлячка появилась возможность исчезнуть.

***

      Случайные встречи превращались в музейные выставки. Он всё ещё люто бесился, стоило отборному набору цветов засветиться на горизонте, а она всё ещё не стеснялась громко хихикать, выглядывая, чтобы посмотреть на раскрасневшееся от злости лицо парнишки, когда тот получал очередную бумажную птичку. Он не видел ничего плохого в том, чтобы, рассматривая очередной рисунок, повозмущаться, а после — раскритиковать работу. Художница с интересом глазела на реакцию, потому что он единственный на памяти враг, у которого хватило терпения так церемониться с её привычками. Названный гений в свою защиту вдоволь настрадался из-за правил клана, потому выкроил себе маленькую вольность смотреть на прилетающие в лицо «шедевры».       «Что за надоедливая дева».       «Что за сентиментальный болван».

***

      — Вновь опозоришь себя побегом? — с холодом замечает преследующий девушку и рассерженный такой наглостью парень.       — А ты по-прежнему позволишь сбежать? С «честью»? — дразнит она в ответ и ловко продолжает петлять, ускользая.       Как странно. Хвалённое хладнокровие в миг куда-то испарилось.       Одним резким движением катаны Акимицу срубает ближайшие кроны деревьев, оставляя Хотару без опоры, отчего куноичи теряется и позволяет неверию отразиться в глазах. Он ныряет вслед за её падением в чащу, пугает птиц, но зловеще играет пальцами одной незанятой руки, подготавливая технику.              Надо же.

***

      Можно до бесконечности обмениваться бумажками, но хватит ли терпения? Будто бы гримаса отвращения никогда не посещала твоего лица, вторя мыслям в голове.       Давай же, клюнь. Пойдём ругаться! Как это делают остальные, раздражая друг друга до глубины души. Когда в баре пьяная потасовка, когда завоет вьюга в ноябре, прочертив между двух огней невидимую нить, когда косой взгляд более невозможен для рассудка и ты срываешься с места, не успевая подумать, как следует… Давай пойдём выйдем и решим наш негласный конфликт!       А пошли. Возьмём с собой всю тяжесть мира, в котором существует вражда, распри, ссоры и несогласования, отыграемся за родных, предадим человечность, ступим на кровавый путь в нашей стальной ненависти.       Мы всё-таки ниндзя, не так ли?       Сталь становится прочнее с каждым ударом молота, правда ведь?       Наша ненависть с каждым лязгом, каждой искрой, пущенной от столкновения мечей, возрождается и горит, горит, горит в сердце, разгоняет кровь, которая ударяет в голову до ослепительных точек перед глазами. До будоражащего экстаза в пальцах, до скрежета зубов, что накануне пережёвывали данго. Сидя спиной к спине в каком-то трактире, расслабляться, потягивать горячий чай, позволяя пару щекотать ноздри, и согреваться телом, воспрять духом, соприкоснувшись с чужой спиной, ощущать приятный трепет, что её обладатель испытывает те же чувства, радостно обернуться, чтобы завести светскую беседу и вместо этого замереть в исступлении.              Люди смотрят и не понимают, но это их личное дело.       В пальцах дрожь, во взгляде черти танцуют в старом-добром предзнаменовании, чашка чая не имеет значения, пар рассеивается от осевшей в помещении прохлады. Одно движение и сорвутся, выбегут на нещадный мороз, без прелюдий потянутся к оружию, которое жаждет высвобождения, чтобы отсечь одно от другого, чтобы столкнуться с врагом, почувствовать отдачу, вкусить его силу и продемонстрировать свою собственную. Ах, предвкушение! Что же ты творишь раньше времени, наводя суетливость на лицо бармена, продавшего этим двоим один и тот же данго?!       А дальше только звон монет от двоих посетителей с тёмной аурой, что синхронно повернули голову на звук. Какой бес заставил их монеты столкнуться друг с другом?       Стоит ли винить его в том, что до выхода они так и не дошли?

***

      Я ведь жду тебя, о странных картин создатель.       Твои чёртовы пальцы, что по локоть не в крови, а в чернилах: протяни их к оружию и используй, я дам тебе шанс, сделаю шаг последним, попадусь на провокацию, разрежу воздух, но в тот момент — не промахнусь.       Настолько раздражаешь, насколько я готов терпеть, чтобы смыть свою совесть, искупавшись в страданиях клана Луны. Твоего клана.       И только так наш бой будет достойным.

***

      Ах, странное дитя правил, думаешь, что не отвечу на призыв?       Только ты и я в танце клинков.       А между нами клан на острие лезвий гуляет свой исполненный чистой ярости вальс, питающий взаимную, врождённую и ставшую частью каждого, подобного нашему, знакомства, ненависть.       Я уже лечу, позволь достать краски, можешь забрать время на взмах кисти, уж так будет честно. Картина получится завораживающей: напишу её акварелью с оттенком страсти и возбуждения от привычно яркого боя, а если размажется от переизбытка чувств, придётся использовать дорогой моему сердцу баллончик. Но с тобой, о враг луны, не буду жадной, поэтому не корчи печального лица.       Цвета давным-давно определены.

***

      Тихо, быстро, обоюдно остро. Шаг и удар, снова порознь. Снова незнакомцы, что впервые видятся и в первый раз ненавидят. Отступить опять невозможно — станет хуже: бой нельзя назвать боем, если он прерывается на полпути для передышки. Они пойдут до конца, не зная о клейме любимцев судьбы. Разрывает обоих взрывом чужой стихии на поле огромного сражения в процессе выяснения личных отношений. Разводит, раскрывает словно противно-твёрдую скорлупу ореха, и отбрасывает в разных направлениях. Бой подходит к концу, но боем по умолчанию не считается.       «Ещё не конец», подумал Акимицу.       «Ещё не вечер», вторила ему Хотару.       При свете луны и при лучах солнца, выступающих главными свидетелями маленькой войны, они друг друга терпят через силу. Их оружие ещё не затупилось, а души по-прежнему ревут, сталкивая тела в одиночном бою. Ведутся на взгляд, на жест, на лишний изгиб губ, дерутся как бешеная кошка с не менее разъярённой собакой, и век бы друг друга не видели, но судьба искусна в своей личной иронии и, крепко вцепившись в затылки молодых ниндзя… лбами безвыходно бьёт.       Однако же всё-таки перебарщивает в какой-то из ветреных дней, позволяя лицам исказиться в зловещей ухмылке, крови забурлить, чакре распылиться по округе. Ветер, право дело, раздражает, подливая в их битву срочности и гнева, а может быть, это знак свыше, что пора закругляться и решить всё здесь и прямо сейчас. Записки никого не волнуют, только брызги пота и изнеможение по телу разливается адской патокой, вторя тяжёлому, обжигающему бедные лёгкие, воздуху. Настроение ни к чёрту, но и желание сдаться для обоих просто перестаёт существовать. Хотару при свете солнечных лучей никогда не теряла хватку, а Акимицу всё также наблюдателен даже под блеклостью луны.       В друг друге они нашли эти черты и особенно сильно ценят.

***

      Мать-природа не учитывает чьих-либо мнений. Её не волнует их невозможная зависимость и выстроченная руками родителей гордость. Её дело — посылать дожди для увлажнения земель, чтобы пропитания не заставляло долго ждать, и раскидывать снега там, где гладкий камень может стать угрозой жизни. Бывает, конечно, и так, что снега сметаются в лавины, становясь ужасающим, несправедливым врагом для случайных путников. Увы, лавинам под давлением суровых ветров было принято сокрушаться на головы идиотов, мутузящих друг друга до беспамятства в сильную метель.       — Ты выиграл… — шёпотом усмехается слабеющая с каждым, режущим горло, вдохом Хотару.       — Это — не считается, — судорожно бормочет Акимицу, прислушиваясь к тяжелому дыхания своего врага на спине и углубляясь в промёрзлую пещеру, а со стен леденцы мороза — вода беспощадно бьёт за шиворот чёрного косоде, заставляя кровь стынуть. — Мы не закончили!       Иначе зачем тебе толкать противника под густоту дикой ели? Лицу искажаться в страхе? Скажи же, чернильная ты тупая белуга, почему приносишь жертву во имя врага своего?!       — Оставь меня, солнечник… Твоя помощь — позор для моего клана, фу-у… — не унималась девушка.       — Посмей умереть здесь и я убью тебя.       — Ха-ха-ха-ха, с честью… да?       «Что за дура», мысленно проклял её пышущий негодованием парень. Это не он тащил в укрытие остывающее, нервирующее разум, тело, вовсе не он. То была совесть, с которой Акимицу позже будет страшно не согласен. Но и это тоже будет позже.

***

      Кто ж знал, что времени на покаяние будет так мало?       Тишина между ними, и вот уже хочется шутить про гробы, да инстинкты кричат, что дурно смеяться с двойным мечом, которому готов противостоять хоть во сне, у горла. Акимицу почему-то даже жаль, что его сил не хватило на продолжение их великолепного противостояния. Он больше не хмурит бровей, не ворчит о чести и позабыл о правилах, раскинув руки в некой усталости, потому что несмотря на то, что передышка во время боя — слабость, она ему была жизненно необходима. Оружие Хотару упиралось в бешено пульсирующую жилку на шее, одно движение, единственный глоток воздуха, и он покинет этот свет. Стоило страшиться, что жизнь так легко закончится в любой момент от руки той, с кем сражаться было приятнее всего. Вот только обволакивает ужас не от скорой кончины, а от лица напротив, что более не хохочет от гневного взгляда, не рисует для него записок, смотрит глазами полумесяцами и молчит, молчит, молчит.       Хотару долго стояла над телом побеждённого, не убирая лезвия, не говоря и слова. Не двигаясь и на шаг. То ли собственная победа сжигала остатки эмоций к концу одной из десятков обожаемых сердцем битв, то ли человек напротив, странно раздражающий своим смирением в вялых движениях и безнадёжностью в медленно тускневших глазах. А он всего лишь устал, потерял клинок и растратил чакру. Как будто она не разделяет горя от потери, свалившей любого усталости и пустоты в венах. Наверное, Хотару должна замахнуться для более драматичного эффекта, вдруг услышит визг поросёнка, которого готовятся зажарить. Спрашивает, едва дыша:       — Отчего же ты больше не сияешь, Акимицу?       — Ночь… время для луны, — хрипит он в ответ.       До чего же логичный, слов нет. Наверное, конец действительно близко, раз помутневшее сознание подкинуло парочку безумных идей в голову одной творческой личности. У неё для него ещё столько записок лежит в подсумке где-то на раздробленной на куски дороге, а тут трагедия развернулась — на смертном одре солнечник изрыгает всякую чушь.       — Идиот-смертник, — она ворчит не по-детски, даже хуже, чем Акимицу в своём худшем настроении.       — Что ты делаешь…? — чуть ли не давится скопленной кровью во рту, когда художница отнимает лезвие.       — Лучше заткнись. Кто сказал, что я собираюсь убивать тебя? — провернув несколько движений рук, она позволяет чакре распыляться над открытыми ранами парня, которые очень медленно, но, верно, начали затягиваться.       — Хватит… Я проиграл, Ру… — Акимицу злобно шипит и даже хватает её за руку в попытке отстоять свою смерть (ну что за кретин).       — Что-что? — не веря своим ушам.       — Хота…ру, — под пристальным и счастливым (как страшно) взглядом ему пришлось повторить это.       — Ты только что сократил моё имя?       — Мне… хах… сложно говорить, д-дур… — замирает на полуслове, потому что девушка молча наблюдает за его потугами.       Просидев в таком положении какое-то время, Хотару, заговорчески подмигнув, заговорила.       — Луна освещается солнцем, ты знал? — называть ошарашенного ниндзя крутящимся на языке оскорблением она не стала, хотя по кривой ухмылке было видно — очень хотелось. — В то же время благодаря луне люди понимают, когда восходит солнце.       — Решила прикончить меня философией? — голос был твёрже, чем пару секунд назад, но в нём она уловила нарастающую силу и, вот это да, ехидство.       — Ты первый начал. Прикончить друг друга всегда успеем, о друг мой сердечный, — Хотару поднимается с колен и подаёт руку Акимицу, который без возражений опирается и с кряхтением встаёт в желании почистить уши. — Хм, Ру — тоже неплохо.       — Я совершил фатальную ошибку, да? — он стоически спрашивает, но художница ловит в глазах гения клана хитрый блеск.       И Хотару мягко улыбается при незатейливой мысли, вызывая вопросительный взгляд Акимицу.       Краски-то кончились.