Кино для взрослых

-Что ты вообще в нём нашёл, не понимаю, - девушка вскидывает брови, качая головой, сильнее сжимая чужой палец в руках, чтобы тот не трясся - оставить чёрные лаковые разводы на коже не хотелось, точно так же, как и отмывать их потом. - Неужели нет никого более, более нормального? -Нормального? - парень улыбается, кивая на баночку с лаком на столе. Если бы Акуму спросили - в какой именно момент его жизни это произошло? - он смог бы лишь пожать плечами. За всю свою недолгую жизнь - в паспорт стучится уже семнадцатый год, совсем скоро можно будет легально купить пива в магазине, а не в ларьке после закрытия, - он влюблялся трижды. И трижды это был полный провал. Хирургом дилетантом, вскрывшим невинную детскую грудь своим острым скальпелем, выпуская наружу буйных, но ещё совсем слепых бабочек, оказался Дейли Купер, агент ФБР в строгом костюме и странной причёской на бок. Но он существовал только на экране бабушкиного телевизора, когда она, засыпая под передачу про рассаду и установку теплиц, забывала выключить его, оставляя пульт на видном месте, и в сердце маленького мальчика, что садился на шероховатый ковёр в гостиной, так близко к телевизору, что картинка невольно расплывалась и вместо неё просматривались тонкие цветные ниточки пикселей. Да, этот парень завораживал, заставлял трястись от холода своим американским акцентом, что проглядывала сквозь дубляж, и плавиться в приступе жара - ох как сознание крыло от злобы, стоило рядом с ним появиться этой прошмандовке Одри. И пусть происходящее в сериале было выдумкой, юношеское сердце болело по-настоящему - болело от неразделенной любви с офицером ФБР, который так проницательно смотрел на него с экрана, что в глазах нередко скапливались слёзы - за что он так с ним? Но время шло, желание наблюдать за жизнью своего тв любовника поугасло, и на смену ему пришло что-то другое - через лет пять он влюбился снова, но уже в реального человека. Её звали Арина, у неё были длинные белые волосы, которые она никогда не заплетала в хвост, позволяя им свисать с плеч, подпрыгивать и играть на ветру, когда они вместе ездили на велосипедах летом или играли во дворе. Акума наизусть знал цифры её домофона, номер домашнего - даже точное время, когда Аринка была на танцах, улыбаясь ему из окна студии. А ещё у неё был старший брат. Машина, на которой он подвозил друга сестры домой, оставила запах кожи и освежителя на одежде - нужно ли говорить, что парень до последнего не стирал шарф, пряча его под подушкой, когда в комнату заходила мама. Стоило чужой руке однажды докоснуться до его, как Акума понял - его словно током прошибло, и в голове, точно в театре раёк, закрутились эти давно позабытые кадры с Купером, блёклые и выцветшие, но все такие же прекрасные, перемешиваясь с реальностью, - понял, что втрескался по самые яйца, и что в двушке на четвёртом этаже ему нравится далеко не приставка в гостиной, а небольшая комната сбоку, где на двери большой плакат «невходить» и громкие стоны гитары из колонок. Акума чувствовал себя шестой участницей группы «Ранетки» - все мысли о Денисе были похожи на их новый альбом, а желание записать пару лирических строчек о высоком старшекласснике с чёлкой и любовью к року росло быстрее плесени на хлебе для биологии. По вечерам пятницы он подрабатывал механиком в кинотеатре, следя за тем, чтобы диск крутился как надо, и совсем иногда за происходящим на экране. «Бойцовский клуб», «Догма», «Шестое чувство», и жанр жизни внезапно повернул на вкладку «драма»: -Я фильм раздобыл, глянем? Любовь, что родилась из грязи холодной постели гостиницы в фильме Фонлейта заставила сердце биться чаще, а щеки краснеть - но зал хорошо затемнён, а их уединённое рандеву никто не нарушит - на двери табличка «клозе», в телефоне смс для мамы: «задержусь». И в том моменте, сидя перед экраном, Акума смог наконец признаться - самому себе - что готов стать Ею для этого белокурого Него. Это была совершенно светлая и мягкая влюблённость, уже более осознанная, чем тогда, перед телевизором в доме бабушки, но ещё не осмысленная до конца - в голове, на прекрасной клумбе внутри, уже начали пробиваться сорняки сомнения - одноклассник Миша позвал Василису в кино, а в его фотоальбоме только челкари с кадыком на шее. -Почему бы тебе не попробовать другой цвет? - Морфи встряхивает баночку лака, пытаясь намазать на кисточку остатки с краёв. - Красный например. Мне подружка посоветовала недавно, я смогла найти похожий в магазине вчера. -Ты предлагаешь мне быть Кетрин? - Акума приподнимает руку, чтобы посмотреть, что стало с его ногтями - чёрный глянец переливался на свету потолочной лампы, играя бликами по сырой поверхности. Что бы не говорил Кирилл, кривя лицо и смеясь на весь класс, - это выглядит хорошо. Бледная кожа пальцев позволяла цвету быть более глубоким, словно непроглядная гладь океана - тёмного, холодного, над которым смеётся сырная луна, мерцая в зыбких облаках. И это правда стоит того, чтобы сжимать кулаки в карманах, когда проходишь под арками домов и отдалённым дворам, стараясь не наткнуться на любителей семечек и подъездного рэпа - получить пару раз по лицу не страшно, страшно, когда у Леры нет нужного тона замазать синяк на скуле. -Тебе больше пойдёт образ Мартиши - бледная кожа, смоки айз, покер фейс, - кисточка выныривает из баночки, покрытая лаком совсем чуть-чуть. Акума вымазал все запасы чёрного цвета, которые только были - Лера вздыхает, невольно откладывая на потом полюбившийся ей дизайн с пятнышками поверх светлого тона. - Тебе надо купить свой лак, когда-нибудь я просто не открою тебе дверь. -Если я куплю его, боюсь, любители клея и пакетов не дадут мне вернуться обратно, - Акума чувствует мелкий холодок, что бежит по ногтю, когда краска опускается на него слой за слоем. За его спиной тихо разговаривает телевизор, повторяя утреннюю передачу про питание - слышится что-то про варёную морковку и зелень, про салаты и супы с индейкой. И никакой пиццы и картошки в масле - только клетчатка и белок. Как скучно. За окном уже значительно темнеет, когда ногти наконец высыхают - не без косяков в виде отпечатка пальца сбоку безымянного и испачканной коже вокруг мизинца, но в целом, сейчас, в свете тусклой лампочки коридора, на фоне болезненной зелёной стены, десять пальцев смотрятся именно так, как хотелось - глянцево, строго и в то же время вызывающе дерзко. Парень с маникюром - все ещё нонсенс для этого века, а для небольшого города и школы - сущий грех. Акума часто боролся со страхом, что совершает что-то неправильное, пусть не на деле, но его душа трепетала отнюдь не от пышногрудой женщины с обложки журнала. Ему нередко казалось, что он, и только он родился в тяжёлой сутане, за нечто ужасное, что совершил в прошлой жизни. Маленький мальчик страдал, запирал свои мысли на прочный замок, но стоило скейтеру в парке промчаться мимо, как тот скрипел, вываливая напоказ все содержимое - вот так просто и без прелюдий грех становился достоянием общественности. А потом случилось это - в рыбацкой лодке появилось ещё одно место, а во дворе новый мальчик со своей семьёй. «-Любить кого-то это правильно, - сказал он, ударяя крапиву палкой так, что та разлетелась по разным сторонам. - Неправильно не любить. Эту крапиву никто здесь не садил, она сама выросла, и разве я виноват, что обжёгся ею?» - и после его слов грех словно пал, рассыпаясь так же, как сорняк во дворе - именно наши пороки делают нас суеверными, но в этом нет и грамма нашей вины. Трижды. Он влюблялся трижды. И последний раз был осознан совсем недавно. Это не была банальная история достойная Нетфликса, где он - участник команды по баскетболу, любимец девушек и обладатель широкой груди с кафельной улыбкой, - нет. Это скорее был странный ситком, пародия на пародию, снятая студентами за две шаурмы - Курсед действительно играл в баскетбол, но это единственное, что осталось от оригинала. Высокий худощавый парень забрасывал мячи в кольцо, пока Акума откисал на скамейке, слушая сплетни, разносимые его подругой по всей школе - она была настоящим Деном Хамфри в парике, узнавая все новости и перемывая кости любого учащегося со скоростью света. У Курседа были татуировки на руках и шее, крашенные, слегка вьющиеся волосы и заразительный смех, звучащий из коридора, пока в тихих кабинетах шёл контроль. Он был старше на год, забил на выпускные экзамены и вместо этого толкал сигареты поштучно в мужском туалете, за что получил выговор публично, но после этого лишь поднял цены на десятку. Герой-любовник банального вестерна, но билеты на премьеру распроданы - и Акума не остаётся исключением, забирая домой парочку постеров. Почему он влюбился? - спросите что-то попроще. О погоде или новом немецком сериале. Словами это все не объяснить - просто в момент мир словно замирает, кадры перестают крутиться в плёнке и музыка на заднем фоне утихает. Все. Перед глазами застывает один фрагмент - с чужим довольным лицом, с улыбкой, растянутой до ушей, со свисающими цветными завитками. Пальцы, исписанные различными знаками, сжимают баскетбольный мяч, а мозг рисует совсем не ребристую резину - да и в раздевалке худощавое тело приковывает внимание отнюдь не из-за ухмылки на сгибе руки. Но любовь это не про картинку, это про те эмоции, что также застывают в моменте, словно бабочка, попавшая в банку. И она бьётся, бьётся крыльями о плотные стенки, пока в груди пузырятся и лопаются неведомые чувства - те, которые вызывала голливудская улыбка Купера, и те, что так отчётливо читались на лице, стоило Денису присоединиться к ним за игрой в приставку. Поганец же по-любому знал о трепещущем состоянии мальчика, но просто наблюдал, молча доводя до кипения, тут же остужая разгоревшийся пыл - а как иначе, нынче в прокате только традиционные мелодрамы, увы. И все это - мяч, тату, улыбка, голос, что уже выцарапан на пластинке внутри головы Акумы, - звучит под самый худший саундтрек в истории - Катя Лель на фоне угасающих многоэтажек, серьёзно? Зрители в зале просто в ужасе - верните им деньги за билет! Но мало кто из них понимает - в этом мире ничего нельзя объяснять! - надо просто чувствовать. Акума спрыгивает с последней ступеньки, слыша, как звук эхом несётся вверх, разбиваясь о закрытые двери. На улице щиплет мороз - темнота уже разлеглась повсюду, словно большой пушистый кот, а крупные снежинки плясали свой незамысловатый танец во всей этой феерии. В лёгкие попадает холодный воздух, обволакивая их изнутри - после нескольких часов вдыхания лака это, кажется, сносит крышу куда сильнее слипшегося пакета за гаражом. Да, он был влюблён трижды за свою недолгую жизнь, и в этот раз настолько, что все силы уходили на душевные страдания, не оставляя и капли на искушение личной встречи - а такая возможность была! Акума качает головой, захлопывая подъездную дверь, - нет, всё, что было тогда, должно остаться в прошлом: и одинокий коридор в перемену обеда, и чужой силуэт на подоконнике и лёгкая ухмылка на лице, засиявшая, стоило глазам уловить неявный блеск маникюра. Его третью любовь звали Курсед, гетеросексуальный игрок в баскетбол, выпускник их школы, и он был таким же недосягаемым, так и не вышедшим в прокат. Тишину одиночества прерывает звонок в дверь, заставляя оторваться от телефона, медленно пробираясь к прихожей. -Извините, а у вас случаем нет, - Акума прислоняется к холодной двери, заглядывая в глазок, рефлекторно сжимая ручку. Удивление разбивает его лицо моментально - в приглушённом свете лампочки, на фоне соседской двери, что была слегка приоткрыта, с пробивающейся из-под низу щелью, стоял он - в футболке и домашних штанах, со спутанными волосами, опираясь рукой о стену. Замок щёлкает, делая два оборота. - Лишней соли, - вот он - его огромный сияющий грех. - Акума? -Курсед? Что ты тут делаешь? -Вот это встреча, - парень улыбается, даже посмеиваясь слегка, пока Акума честно пытается привести себя в порядок - что это за глупый розыгрыш, что ОН вообще тут делает? - А я и не знал, что ты тут живёшь. -Это я не знал, что тут живёшь ты, - парень пытается скрыть смущение за напускным раздражением, но выходит это скверно - Курсед лишь сильнее веселится, чуть ли не прыгая от радости. Они входят в квартиру, под рассказ о бабушке и переезде, о том, что брат нашёл эту квартиру для себя, но ремонт дело коллективное - а на кухне не оказалось даже ложек, не говоря о соли. Есть без специй - настоящее самоубийство, разве нет? - Акума соглашается, мелко кивая - для него стоять с ним в одной комнате равносильно выстрелить в висок, но ничего не выдаст эту секундную панику, верно? Даже подрагивающие колени. А ты давно тут живёшь? Всю жизнь. Круто, а комната своя есть? Есть. А покажешь? А он покажет, самолично отворяя дверь спальни, все же выстреливая прямо в висок - и кто тянул его за язык? Только думать рационально рядом с Курседом не получается - хочется и плакать и смеяться, и раствориться в пространстве, сливаясь со стенами, когда они оба оказываются на кровати, что, как на зло, не заправлена. -Это все напоминает глупый ромком, - Акума тихо смеётся, позволяя себе прикрыть глаза на секунду. Все вокруг кажется нереальным - такого просто не может быть. Сейчас самое время режиссёру поправить свой берет, остановив съёмку - актёры снова испортили дубль своей скованной грацией и дурацкими костюмами. -Что? -Кино, это все напоминает самое клишированное кино в мире, - мысли путаются, разбредаясь по краям сознания. Рядом с ним, на его кровати сидит тот, чьё имя давно стало нарицательным, наклеивая на себя гриф «секретно». - Сосед заходит попросить соли, которой внезапно стало не хватать, а потом, - сердце пропускает удар. И давно в комнате так жарко? Акума мнёт пальцами край своей растянутой футболки, криво улыбаясь - он выглядит как невероятный придурок. - Потом... -И что обычно происходит дальше, - Курсед испытывающе стреляет глазами из-под опустившейся чёлки, пока Акума экстренно приводит мысли в порядок - они, как на зло, разбежались по углам этой комнаты, где по стенам бьёт тишина и совсем немного опускающаяся зима за окном. - В фильмах смысле, какая потом идёт сцена? -Сцена? - парень клонит голову, утапливая взгляд в полу, переходя на еле различимый шёпот. И почему об этом не пели «Ранетки»? - самое время вспомнить забытые песни Максим. - Поцелуй, - он закусывает губу, плечами ощущая осевшую неловкость. Она тяжёлая и тёплая, даже удушливая - кажется, Акума просто сходит с ума. - Дальше должен идти поцелуй. -Тогда, ты позволишь, - чужие холодные пальцы касаются подбородка неожиданно, настолько, что тело вздрагивает, отстраняясь по инерции, тут же возвращаясь обратно. Во рту пересохло, а в лёгкие давно не поступает кислород - щёки горят двумя пунцовыми шарами, и как он вообще должен ответить что-то на подобную фразу? Что ему сказать? Что сделать, когда два пронзительных глаза смотрят прямо на него, утягивая туда, где парню с грехами в котомке было не место, туда, где цветёт Райский сад, прямо в лапы Змею-искусителю. Все кажется настолько стыдным, неправильным и смущающим, что хочется просто провалиться сквозь землю, отмотать на начало, где Лера выехала за край ногтя, и остаться в том моменте навсегда, урезая бюджет и распуская съёмочную группу. Но Курсед продолжает смотреть, и Акума тоже, замечая, как рождается легко читаемое желание в чужих глазах. Любовь чувство исключительно нежное. Оно цветёт подобно розе, мягко и капризно, обрастая шипами и колючками, распуская при этом свой горделивый бутон. Но при всей этой напыщенной важности, любовь есть и остаётся исключительно робким, ужасно застенчивым и бесконечно одиноким. Страх - вот что питает искреннее чувство любви, вот, что отличает его от наивной детской влюблённости. Страх остаться сломанным, разбежаться и прыгнуть с обрыва вниз, замечая, что нужного человека рядом нет, что все это напрасно, настолько, что кости срастаются в уродливых изгибах, прямо на глазах когда-то пылающей страсти. Нет, проще всего оставить лишь зыбкие крошечные воспоминания - закоулки памяти, размытые воспоминания того, какими мы были. Здесь и сейчас, в тихой комнате на пятом этаже обычного дома, где за окнами играет ветер, выплясывая Ла-Ла-Ленд вместе с мерцающим снегом, объятые темнотой зимнего вечера глаза смотрели друг на друга, улавливая то, что так отчаянно не хотели видеть, но потаённо и пылко желали - страх, зеркальный и одинаковый страх. Здесь и сейчас вокруг не было потрепанных декораций, не было света и заученного текста - были лишь Он и Он, такие, какие есть, со своей историей, переживаниями и любовью, наконец нашедшую возможность показаться наружу. Друг напротив друга засияли их личные грехи, но в томных глазах была спасительная индульгенция. Курсед целует. Мягко и робко, прикасаясь пересохшими губами, тут же отстраняясь назад, чувствуя, как чужие пальцы сильнее сжимают напрягшиеся плечи. Родители Акумы должны скоро вернуться домой, в морозилке до сих пор лежит неразмороженная курица, в прихожей застыла лужа грязного снега, а на дне раковины остались липкие ложки с завтрака. Но подобная рутина всего лишь ничтожная мелочь, которая остаётся за скобками плохо прописанного сценария, ведь парень поддаётся вперёд, неловко сталкиваясь зубами, вызывая улыбку - мягкую и хрупкую, что тает в ладонях, как первый чистый снег. Акума прикрывает глаза, проходясь пальцами по коже головы, путаясь ими в выжженных осветлителем прядях, невольно дёргая - не сильно, но ощутимо для того, чтобы Курсед недовольно обхватил губу зубами, сжимая слегка. Холодные руки оказываются под домашней кофтой, обжигая касаниями кожу, тут же покрывшуюся мурашками. Пальцы очерчивают край рёбер, косые мышцы, что сокращаются от такой вольности, пробегаются по животу, скользя в опасной близости тугой резинки штанов, останавливаясь на пояснице, прижимая ближе, сокращая не только жалкие миллиметры, но и воздух, циркулирующий между двумя телами, ставший и гибелью и спасением для обоих. -Ты красивый, - шепчет Курсед, отстраняясь. Его сердце бьётся настолько громко и сильно, что звук отскакивает от стен, словно из динамиков, но он этого совершенно не стесняется, втягивая воздух слегка заложенным носом, оставляя приоткрытыми припухшие губы. - Особенно, когда краснеешь, - пальцы отпускают нагретую талию, оказываясь у лица, заправляя выпавшие пряди за уши, такие же пунцовые, как и пылающие в темноте щёки. - Даже с этим дебильным маникюром. Акума ничего не говорит в ответ - выдавить из себя звук кажется слишком, настолько, что в голове пустота звучит медной трелью. Но молчать под взглядом карих глаз оказывается сложнее, и он вновь льнёт вперёд, ловя приоткрытые тёплые губы, обхватывая чужое лицо ладонями, откидываясь на спину, роняя их обоих на мягкую пружинную постель, утопая в воздушном одеяле лишь бы не чувствовать себя таким уязвлённым. Акума не успевает понять, ощутить ускользающее пространство, как оно плавится, точно масло от нагретого ножа - ухо обдаёт таким же раскалённым воздухом, прежде чем пунцовая мочка ощущает настойчивое прикосновение зубов. Тело от этого дёргается, ладони сжимают светлый пододеяльник - а ведь когда-то он хотел сделать прокол, прямо на том месте, где сейчас находятся острые передние клыки, сжимая слегка, надавливая и отпуская, играясь, точно собака с новой игрушкой. Но серёжка так и не появилась - а может оно и к счастью - знал бы Акума заранее о такой реакции своего организма на столь несдержанное прикосновение, никогда бы не позволил и капельке мысли просочиться внутрь головы. А там сейчас был настоящий пожар и хаос - грудная клетка вздымалась и опускалась, сжимая лёгкие, насыщая остаточным кислородом органы, что в миг сошли с ума - тяжесть внизу живота можно объяснить только этим. Влажный горячий язык скользит вверх по раковине, оставляя след, что тут же холодит разгорячённую кожу. Терпеть это более невозможно - чёрные ногти впиваются в белое одеяло, рот резко приоткрывается, рвано втягивая недостающий воздух. Это просто какое-то безумие. -Тебе не стоит, - Курсед шепчет это прямо в висок, задевая губами растрёпанные волосы. Акума хочет посмотреть - увидеть эти глаза ещё раз, эти большие мерцающие глаза с кофейным отливом, где нет места молочной пенке, только терпкому аромату зёрен и горьковатому привкусу на языке. Увидеть, как они медленно ползут по нему, изучая, оставляя невидимые следы - о, нет, их никто не увидит, и мама может спать спокойно, но он чувствует каждый миллиметр, каждую клетку своей кожи, до которой Курсед смог дотянуться. Увидеть и убедиться - все происходящее здесь, в его комнате, на его кровати, правда. Все это правда - начиная от соли и заканчивая губами, что мягко касаются кожи, словно боятся того же самого - растворения этого зыбкого миража. - Не стоит держать это в себе. И Акума не держит, впервые отпуская поводья резво несущегося коня, чувствуя, как лицо ласкает ветер и треплет разметавшиеся пряди. Он не держит - поворачивая голову, жмуря глаза - все же страшно взглянуть на свой страх, такой реальный и ощущаемый, словно ночной кошмар. Но нет, Курсед все ещё здесь - натянутая белая кожа на шее, исписанная кривыми буквами, острые впалые ключицы, и такие беспорядочные волосы - красный давно начал выцветать, а тёмные корни сползли чуть ли не до ушей. Припухлые губы, что растягиваются в улыбку, стоит радужкам блеснуть тёмным изумрудом - он знает что его рассматривают, не стесняясь рассматривать в ответ. Акума больше не держит ничего в себе - в глазах Курседа мешается виски с колой, что пьянит рассудок моментально, не оставляя спасательных тросов - а они и не нужны - корабль идёт на дно вместе со своим капитаном. Он тянет подрагивающую ладонь к чужой груди, ощущая плотные мышцы сквозь тонкую ткань футболки. Чёрные ногти блестят, сливаясь с тканью одежды - так правильно и красиво - Лера обязана получить за это коробку лучших конфет. Чувствует, как бьётся сердце, сбиваясь с ритма, точно большой мотор - с гулом и стойким запахом влитого масла. Курсед поступает точно так же - теперь два сердца бьются вместе, слыша друг друга через тёплые ладони. И пока в комнате цветёт тишина, на маленькой кровати звучит настоящий оркестр, сливаясь в единую мелодию, пока на экране пускают титры. -А я хотел, - Акума делает паузу, кончиками пальцев ощущая, как отзывается чужое нутро на его тихие слова. Голос совсем осел, словно парень кричал без остановки несколько лет - и разве это ложь? Разве он не начал вопить ровно в тот вечер, когда на экране показали «Твин Пикс»? Теперь же в связках не осталось силы - да и это больше не нужно - Курсед слушает и слышит, внимая и шёпоту, угасающему в конце, и отзвукам чужого сердца - оно ведь скажет больше, верно? - Я хотел сказать кое-что. Сказать ещё давно. Тогда, на физкультуре, я... -Не надо, - Курсед касается своим лбом чужого, не отводя взгляда, нависая чуть сверху. Кровать слегка скрипит, матрац переминается под тяжестью двух тел, когда в него упираются коленями. Эта комната не готова, она слишком мала для двух томившихся тайн. - Иначе мне придётся сказать то же самое, - что наконец нашли спасительный свет. Они целуются, потом снова и снова, и вечность оседает на их губах, растворяясь в слюне. Курсед смотрит на него сверху, сверкая глазами из-под ресниц, пробегая по открытым участкам тела, проводя по ним руками, слегка несдержанно царапая, тут же разглаживая это место пальцами, немо извиняясь, растворяя их вожделенной кислотой - Акума смотрит точно так же, потому что иначе просто нельзя. Футболка наконец летит на пол, за ней штаны и бельё - мягкое одеяло касается спины, стоит обратно упасть на него, перемешивая нагретую ткань и внезапно озябшую кожу, что продолжает беспомощно плавиться под натиском чужих глаз - кофе все же мешается с молоком, со сливками, что текут по постели, безуспешно пытаясь прикрыться десятью накрашенными ногтями. -Не прячься, - вновь шепчет в висок, и Акума подчиняется, руками зарываясь в чужие волосы, прикрывая глаза - губы аккуратно касаются шеи, что тут же вытягивается, откидывая голову назад, мимолётно скользя ниже, испивая свой лактозный коктейль до дна. Зубы слегка смыкаются на тонкой коже под ключицей, оттягивая и тут же обводя языком - чужие губы подрагивают и более не могут сомкнуться - первый рваный выдох наполняется звуком, что оседает в сознании обоих, как яркое пламя от рождения новой вселенной. -Сука, - Акума рефлекторно сжимает руку, что копошится в цветных волосах, проходя ногтями по голове, прижимая ближе, настолько, насколько это возможно в этом чёртовом мире, лишь бы слышать, чувствовать, ощущать все то, что с ним творят это томительно время - оно внезапно стало тягучим, словно мёд, от него удушливо хорошо, до искр в глазах, но тело все ещё биологически ничтожно, и член, что нескончаемо сочится, пачкая живот, отчётливо ощущает чужой через ткань штанов - такой же напряжённый и горячий, готовый излиться в любую секунду. И это чертовски сводит с ума, ломая любые устои в голове. Но Курсед продолжает пытливо скользить губами по груди, касаясь сосков и покрасневших ключиц, заставляя жмурить глаза, безуспешно сжимая колени. Их писала не Эммануэль Арсан, не Эрика Джеймс и не Ирэне Као. Из них, увы, не вышла холодная эротика Кубрика и излишняя переигранность Тинто Брасса. Это были просто Курсед и Акума - просто школьники, что испытали нечто им неподвластное, попавшие под град буйных чувств, так долго томя их в сердце, что в итоге это затмило все вокруг - и тихий мир, что спешит вперёд в воспоминания о будущем, и свои сомнения и смятение, гонимое по венам вместе с кровью. Момент, один рывок отделял их от слияния, и разве что-то ещё теперь имеет смысл? Разве соль на кухне теперь что-то важное? А остывший ужин на столе так и не закрытой квартиры? Нет, это уже не важно, извольте вас уверить. Важно лишь то, что окна в комнате запотевают, являя миру смазанные отпечатки ладоней, жившие там давно, что от поцелуев хочется задыхаться а от прикосновений кричать - кричать на весь этот бескрайний мир, да только голос садится мигом, стоит языку скользнуть вниз по напряжённым мышцам, превращая звук в один сдавленный хрип, граничащий с протяжным стоном. Пылкая юношеская страсть оказалась сильнее любых предрассудков - критикам пора найти новую работу, эта хороша в ее наивности. Акума распахивает глаза, когда чужая ладонь обхватывает член у самой головки, обводя ее большим пальцем, размазывая вязкую смазку, прежде чем скользнуть вниз. Вот так просто - плавно и до самого конца, слегка сжимая пальцы у основания, выбивая все остатки воздуха, что растворяются в надломанном звуке. И парень тут же жалеет, что видит хоть что-то в этой комнате, потому что Курсед смотрит на него в ответ, немигающим взглядом, подмечая каждую эмоцию, что сейчас сквозит на чужом лице. Рука вновь скользит вверх и вниз, потом снова и снова, прижимая член к животу, размазывая по нему смазку, терзая пульсирующую головку. Акума падает головой назад, резко и рвано выдыхая, ища руками опору, чтобы остаться в этом мире хотя бы на пару минут - и это второй раз, когда он жалеет, ведь стоит пальцам оказаться в цветной голове, как та резко опускается, а язык проходится по чувствительной уретре. Всего этого слишком слишком. Слишком настолько, что он задыхается в момент, уже совсем не осознавая реальности, захлёбываясь в собственном удовольствии - кажется, он кончает, кончает от чужих ласк и прикосновений, сам этого не осознавая - в голове тянущийся туман, искры и бегущие пятна, пёстрые, резкие, такие, что затмевают блёклый потолок над ним, превращая все пространство в одно сплошное поле для диско. Он стонет уже гортанно, отдалённо чувствуя, как звук бежит по телу, совсем обмякая. -Это, - Акума пытается сказать хоть что-то, но мысли его не слушаются, как и конечности - рука продолжает мять волосы, что теперь кажутся пушистым облаком, мягким и нежным, словно тополиный пух в разгар лета. - Это было... Было. -Давай сойдёмся на этом, - Курсед тихо смеётся, собирая белесые капли с головки, размазывая их и испачканному животу. Где-то рядом должны быть салфетки, но пальцам больше нравиться скользить по горячей коже, опасно пробираясь выше, обрисовывая пупок неровным кругом. - На том, что это было. А как именно, пусть знаем только мы. -И тебе не противно? Все это. -Если бы мне было противно, - он подтягивается выше, вновь нависая сверху, оглаживая рукой расслабленный бок, сминая мягкую кожу. - Я бы не смотрел на странного парня, что вместо занятия физкультурой разговаривает с девками на скамейке, - улыбается, когда на чужом лице играет смущение - щёки вновь алеют, распускаясь бутонами в колком льду. Глаза сверкают ещё неугасшим возбуждением, туман от которого только-только клубится к низу. - На парня, который вечно красит ногти в чёрный, и парня, - опускается, почти касаясь губами приоткрытого рта, застывая в жалких миллиметрах. - Который пялится на меня в ответ. Курсед целует, смакуя вкус на языке, по которому успел соскучиться и которого теперь будет несказанно мало, которым теперь хочется перенасытиться, превысить дозировку, сходя с ума медленно или крышесносно быстро. -Погоди, - Акума отстраняется, застывая на секунду. Голова только начинает думать снова, как в нее врезается только одна мысль - яркая и кричащая, игнорировать которую попросту невозможно, да и не хочется, если быть откровенными. - Постой, - говорит, когда ощущает чужое горячее дыхание на щеке, опуская руку вниз, нащупывая резинку штанов. - Снимай это немедленно, - пальцы забираются внутрь, слегка оттягивая ее, чтобы звучно отпустить, зная, какой электрический трепет это принесёт напряжённому низу живота. И Курсед слушается, снимая мешающую одежду, обнажая ещё один свой секрет. - А ты ко всем соседям без трусов ходишь? -Только к тем, у кого хочу попросить соли. Акума на пробу касается головки пальцем, подавляя внутреннее волнение - не то, чтобы жизнь давала ему возможность трогать чужие члены, да и должен ли член вообще отличаться от своего - но неизлечимый трепет в душе осел на плечи и не остался незамеченным в глазах - Одри должна ему завидовать, ему достался мужчина получше! И Курсед сглатывает шумно, потому что чужие крашенные ногти смотрятся без преукрас ахуенно, особенно на бледных пальцах, что обхватывают его член, медленно растягивая кожу, постепенно набирая темп. Он хочет что-то сказать, но тут же замолкает, чувствуя, что воздух попросту застревает где-то внутри. А Акума тянет его ближе к себе, свободной рукой вновь оказываясь в волосах, съезжая ниже на шею, не давая отстраняться, заставляя делить с ним каждую секунду нарастающего удовольствия, невольно постанывая прямо в губы, впиваясь особенно резво, когда горячая жидкость оказывается меж чужих пальцев, наверняка пачкая маникюр. От тела рядом пахнет мускусом и жаром, а голова все ещё кружится. Мама должна придти с минуты на минуту, но ни у кого нет сил пошевелиться, чтобы натянуть на себя одежду. Да и говорить особо не хочется - кажется, они сказали друг другу слишком многое, не произнеся ни слова. Они словно в немом кино, где все решают чувства, эмоции, что отражены на лице, утоплены в глазах, а не заученный заранее текст. И это, наверно, самое правильное решение, ведь, пока пальцы переплетаются в гордиев узел, чувствуя липкую кожу такой же липкой и солёной, пока лак на ногтях мерцает глянцем на чужих проглядывающих венах, только это имеет смысл, и разбивать его словами было бы излишне гламурно. Они улыбаются, переглядываясь из-под нависших чёлок, когда из коридора слышится шуршание пакетов, и даже тихо смеются, пытаясь спрятать друг друга в одеяло. Когда-нибудь, Акума обязательно запретит себе влюбляться снова, но только не сейчас, утопая во взгляде Курседа рядом. Как планеты рождаются на бескрайнем полотне забытого неба, так и люди вспыхивают чувствами, загораясь, точно маленькие звёздочки, потерянные и далёкие, но яркие, мерцающие и великие. В такие моменты хочется плакать, заходясь удушающим кашлем, хочется кричать, смеяться и кружиться, сбивая все вещи, неаккуратно разбросанные по коридору. Эмоций слишком много, а наши сердца, увы, ничтожно для них малы. Но это - слёзы радости в постели на утро, горечь минутного расставания, тёплая рука в широкой ладони и шёпот, способный перекричать даже самого отчаянного комментатора футбольного матча - все это жизнь, все это их стиль, собственная метка внизу масляной картины, которой не место в галерее - в ней попросту нет смысла, как в отстранённых пейзажах потерянного художника. Вместо этого по венам бурлит электричество - вот оно - то, что толкает людей к безумствам, а безумцев к людям. И попробуй разобрать за какими очками с тёмными стёклами скрывается мечущийся взгляд больных глаз - в моде черно-белый нуар - очки сейчас на носу у каждого. И все же - они умрут, красиво, быстро и вдвоём, как прописано в законах Голливуда, ведь лежащие на кровати парни - всего лишь герои второсортной киноленты. Пусть так - объектив фотокамеры щёлкает, наконец затухая. Но никто не против, если в прокат пустят вторую часть?