сладкое имя твоё назовет, любовь

Понять не могу, почему я жду трёх часов, прежде чем засну в розовом свете ночи. Быть может, он ждёт кого-то? Кто усыпит его и утешит перед волнительной встречей с новым кошмаром, кто изнурит его, кто окутает адской теплотой? Всё словно не то, что подходило бы Накахаре в очередной день его жизни. Он не тосковал по нежности, но мечтал о ней, не рыдал, а томно вздыхал, не ползал унизительно, добиваясь. Будто его желание было исполнено заранее, только стоило ему сильно захотеть. Страсть не преследовала — стоило ему только поманить... Кажется, Чуя был в заложниках эмоций. Всю жизнь он ни разу не терпел, дайте только повод высказаться, но каждый раз в его руках он становился таким ничтожным. Как червь, как новородившийся птенец, такой жалкий он смотрел в глаза, цвета ало-бордового вина, и упивался. В розовой, персиковой темноте он слабел и больше не говорил ни слова. Дазаю не нужно было большего. Он сам замолкал и, как это принято, слушал редкий голос приятеля. Их разговоры становились неестественно тихими, чувственными до тошноты, откровенными до пика, когда, например, Дазаю удавалось ещё раз заставить Чую вскрикнуть. В доме тишина. Они не говорили друг другу ни слова, до и после, прежде чем коснуться друг дружки или в конце действа. Никакая фраза не смогла бы передать большее, чем резкие движения Осаму навстречу к Накахаре, что тянул его за собой пока не заскочил на узкий стол позади себя. За них двоих говорили скинутые одним небрежным движением руки бутылки, наскоро зашторенные окна ещё с понедельника, если не с прошлого, и сложенные на тех же местах старые или нет вещи, скорее всего, с того же срока. Не было здесь ничего громче их самих. Чуя был готов к очередным нападкам второго, оставшись в одной рубашке, но только Дазаю позволил торжественно снять чокер с шеи собственноручно. Но и тот не спешил, собирался насладиться обилием новых заполняющих комнату объятий и приятной тесноты в груди, когда Накахара опять тянул его волосы, когда опять прижимал к себе. Воздух становился душным, оба дышали разинув рты, чтобы потом при таких удачных обстоятельствах втянуться в общий поцелуй, и так до тех пор, пока им не пришлось бы отстраниться. Но этого не произойдет. Чуя не допустит этого, Осаму не допустит этого. Не позволит ни единому прикосновению губ вдруг не появиться на давно изученном вдоль и поперек теле, не позволит ни одному стеснительному шёпоту утечь в пустоту, не позволит ни одному боязливому взгляду упасть в пол. Он здесь для него. Он здесь для него. И Чуя, чересчур покорный, опускается на руку чересчур переполненного жизнью Дазая. И выглядело бы это так по-животному, если бы не так по-человечному. Если бы никто из них не знал другого больше, чем себя за всю жизнь, если бы никто из них не держал другого на руках в самый смертельный момент... Сладкое имя твоё зовёт, любовь... Не извиваясь ни перед кем отроду в поисках пощады, Чуя со всем своим умением гнулся то ближе, то дальше, пока его за стан не подхватит любящий, чтобы дать немного передышки нежными поцелуями в живот, словно вакцина, сулящая непременный покой. А Осаму, охотно мурлыкающий тому на ухо, предлагал всё новые и новые способы ублажения, чтобы отдаться в цепкие руки любви, чтобы получить новые царапины на спине. До тех пор, пока оба не насытятся или воздух не затрящит от жары, а в глазах станут теряться знакомые мирские силуэты. Скорее в сон, скорее быть любимым каждую ночь.