и плоть твоя чиста

на землю опадают первые снежинки ноябрьского снега. темная густая ночь скрывает в себе много тайн. шелест зеленых опадающих листьев, хруст стекла под массивными кроссовками, непонятные звуки и шорохи. все это окутывало парня с головой, прибавляя чуток адреналина в кровь. гулять в одиночку в поздний час по заброшке - юношеский максимализм, скажут другие. но дела нет акуме до этого, когда он чувствует спокойствие и умиротворение, находясь сам с собой наедине. вдали от шумного города, где-то ближе к окраине, в объятиях густой темноты и тишины. мысли забредают в голову, тянут в свой омут, зеленые глаза оглядывают широкий простор и ночной мигающий яркими огнями город из выбитого окна. юноша бредет далее, по темным не достроенным комнатам, заваленным строительным и бытовым мусором. света луны, исходящего из разбитых окон, достаточно, чтобы видеть, куда ведут неугомонные ноги. — блять, — шепотом вырывается у темноволосого, когда он ступает через порог в одну из комнат, замечая там неизведанный слабый огонек теплого оттенка. вокруг неизвестно чего стоят шестеро. все облачены в черные мантии и держат что-то в руках. только сейчас до парня доносится тихое пение. и он начинает бежать. — поймайте его! — с нахмуренными бровями приказывает главарь, откидывая книгу на пол, где в начертанном кругу валялась дохлая черная курица. он зол и расстроен, что ритуал был прерван невесть кем. но когда все покидают комнатушку, ринувшись за неизвестным, сплитововолосый юноша прикрывает глаза, потирая переносицу, пытаясь поймать тишину. какой наглый пацан посмел прервать их, вот так нагло ворвавшись. что он вообще забыл здесь в такой час. в следующее мгновение он проваливается на этаж ниже, а после еще и еще. способность телепортироваться была его фишкой и даром с ниже. да, курсед считал себя особенным, но не причислял к высшим силам, как это делали некоторые. нет. он определенно приспешник сатаны. откуда-то из самого пекла земли. но хочется добиться большего звания. — куда собрался, малыш, — сладко произносит цветноволосый юноша перед лицом напуганного акумы. оказался прямо вплотную перед ним, заставляя упасть от испуга на пол. — ты испортил мой ритуал, а значит теперь станешь главным его звеном. — че за хуйня, извиняюсь, конечно, но я ничего делать не буду, — упираясь локтями в пол, акума подгибает ноги ближе, пытаясь подняться с пыльного бетонного пола, но неизвестный переступает его, чуть приседая на его бедра. — отпусти меня, долбаеб. — рот прикрой, блять, — курсед с силой хватает чужие запястья, лишая опоры, но все еще держа того на весу; смыкает их вместе и смотрит томными карими глазами в зеленые, будто гипнотизирует. кривая улыбка на его лице, цветные волосы, которые вразброс утекают под темный плотный капюшон. — ты пришел в нужный час. я заберу твою душу, паренек. неестественный смех разносится по зданию, грубый, тяжелый, будто с прерыванием, точно не отсюда и акума боится представить, что с ним сделают. после тьма перед глазами, а сознание покидает его от тяжелого удара.

***

открывая тяжелые веки, дыхание сперло, застряло где-то комом в горле. перед глазами потолок, осыпающийся иногда штукатуркой. вокруг пять человек, стоящие со свечами в ладонях, монотонно напевающие какие-то песни. все облачены в черные до самого пола мантии. вокруг темень, лиц не видно под плотными капюшонами, даже при свете горящих красных свечей. акума оглядывает себя. лежит распятый на широком столе, покрытым багровой скатертью; слева от него небольшой алтарь с разрисованными драконами или дьяволами, также подле него лежали различные орудия: ножи разных размеров, ножницы, иглы. парнишка сглатывает, заходясь паникой, дыхание его учащается, а взгляд нападает на того самого юношу. сейчас он без капюшона, подходит вплотную к столу, со стороны туго привязанных к поверхности ног. оглаживает горячими пальцами оголенное молочное тело, широко улыбаясь. он подпевает тихой песни, слова которой было не узнать. при свете свеч можно было хорошенько разглядеть черные торчащие рожки из крашенных волос и непонятного узора татуировки на шее и кисти. — ты просто подарок из самого ада, — неизвестный залезает на стол, усаживаясь на чужие нагие бедра, не перестает улыбаться. — наивкуснейшая пища для меня. — опускаясь к шее шокированного юноши, показались острые клыки, что в следующее мгновение с вскриком жертвы прокусывают чужую плоть. акума задергался, начал вопить, а голос словно пропал, не может и слова вымолвить. руки распяты по сторонам и туго связаны, а этот ненормальный сейчас ерзает на нем, оглаживая широкими ладонями всю его тощую грудь. голова пошла кругом. ласковые касания вокруг сосков, ребер, паха, заставляют млеть, будто его чем-то накачали. этого он отрицать не может, определенно эти иглы для чего-то предназначались. — такого чистого, нетронутого тела, я еще не видел никогда в своей жизни, — воспевает курсед, оглядывая парня карими глазами, что в темноте превращались в черное забвение, утягивающее за собой; лишь пара маленьких белых бликов отвлекали. — будто твоя душа принадлежала именно мне, еще до твоего сотворения, — он выпрямляется, проводя дорожку поцелуев от кадыка до сплетения ребер, хватает нож, и аккуратными движениями остро заточенного лезвия начинает вырисовывать что-то на плоской груди, разрезая тонкий слой кожи. акума кричит во все горло, брыкается, а пение пятерых лишь становится громче. никто из них даже не шелохнулся. соленые слезы стекали по лицу жертвы, смачивая скатерть под собой. он чувствует, как капли крови выступают на теле, смотрит на это в упор, пересекаясь с томным взглядом облизывающегося парня. хотелось, чтобы это все оказалось сном. — anima tua et corpus meum erunt!* — восклицает юноша, заходясь ненормальным смехом. он вонзает в свою ладонь клинок, прокручивает и даже не кривится от боли. продолжает сидеть на чужих бедрах, оглядывая только что высеченный рисунок пятиконечной звезды, с разными символами на ее концах и вырезанными буквами. — сedite mihi, o formosa iuventus!** — курсед, вынув нож, сжимает ладонь в кулак, и черная кровь полилась на пентаграмму. он тяжело дышит, прислоняя кисть и буквально втирая свою кровь в чужие раны. акума в истерике, скулит и дергается, не понимая, почему все его тело жжет. с ним определенно что-то не так. нечистая сила. весь шабаш заходится гимном, который напевал главный юноша. они подхватывают и продолжают песнь на латинском, перехватывая свои книги. тут же синхронизируются, начиная все с одной строчки. песнь переходит в молитву, а курсед произносит совершенно другие слова.

— spem ego fovi caecus fatuus; non enim amor pro grati! paratus dare tibi omnia delectatus sum et temere crediderunt te deo credidi! in anima tua unum vitium nidis; et non est cor iusta dulcedo! despicio te non merui! paratus tibi sicut vermis i contere!***

чуть строчка заканчивается, цветноволосый хватает нож о шести лезвиях и вонзает в самое сердце невинного юноши. хруст ребер под латинское пение - последнее, что слышит темноволосый, а размытый взгляд мажет по дурно улыбающемуся чертенку. сердце отбило последний стук, оставляя в открытом испуганном взгляде страх и боль. — ликуй народ! я стал еще сильнее! — курсед расправляется с грудной клеткой, проламывая ребра и вынимая оттуда еще теплое сердце. держит в руках трепетно и сходит с ума от одного вида только. принюхивается, вкушая сладостный вкус кровавого органа. сжирает плоть полностью, облизывая пальцы в теплой крови. чувствует прилив демонических сил: как рожки на голове стали на пару сантиметров длиннее, как кровь в жилах закипела, как силы его стали больше. раздирая живот юноши, достает остатки органов, делясь с каждым из своих союзников, те не медлят, вкушают пищу демона, чувствуя прилив своих сил. — а ты реально красив и сладостен. — широкая ладонь закрывает все еще раскрытые глаза, на мгновение заглядывая в их зеленцу. — жаль, что только мертвый.

— o mirabilis! o quam formosum! innocentes et casti sicut nix! etiam purus es sicut! ****

на землю опадают первые снежинки ноябрьского снега.