Чувствует.

      Тёмные фигуры высоких домов окружали, заставляя сжиматься и судорожно втягивать плечи.       Казалось, что за спиной стоят более сотни демонов прямиком из ада, смотря прямо в душу, зло улыбаясь тому, какой же он ужасный.       Слабый, такой никчёмный и ничего не значащий, который столь сильно боится своего собственного родного брата, что позволяет — как же ужасно, он даже за неё не заступится, ведь сам дрожит от страха как осиновый лист — избивать сестру; так как она — намного лучше, чем этот выродок — принимает всё на себя, все наказания, всю боль, а он лишь стоит и трясётся за её хрупкой спинкой и узенькими плечами, что тащат на себе такой тяжёлый груз.       Хаккай боится оборачиваться, боится смотреть правде в глаза, в лицо, в саму её сущность, ведь он — отродье, заставляющее других страдать только от того, что он, блять, существует. Он настолько жалок; сколько же слёз, слов о жалости к себе слышали стены его небольшой комнатки.       Улица почти уснувшего города сменилась на дом; дом, в котором он вырос, провёл детство и… Нет. Только не…       Он увидел девочку с рыжими волосами по плечи, что, как впрочем и всегда, принимает на себя вину, а рядом ней стоит он сам — такой маленький, хрупкий, с большими зарёванными глазами, смотрящими в сторону ужасающей фигуры парня, что, замахнувшись кулаком, ударил её.       Сердце болезненно сжалось, сделало кувырок под рёбрами и он бросился бежать, чтобы помочь, но руки были скованы железной цепью, а ноги привязаны к неведомо откуда взявшимся тяжёлым металлическим шарам. Как, нет, нет, только не это, этого не могло, не могло…!       Глупый мальчик плакал, заливая слезами лицо девчушке, из носа которой текла красная полоска краски.

Помоги, покажи ему, что ты не жалкий долбоёб, в конце концов!

      Но девочка начала заливисто смеяться, содрогаясь в рыданиях, смотря прямо в аквамариновые глаза; изо рта брызгала кровь, пачкая белое платье с цветочками, пока они сами не начали становиться больше.       Бесчисленное количество безумных глаз смотрело на него, сжимая, убивая, лопая в своих представлениях — и в её глазах, и в его, и в других. Они были повсюду, неизменно смотрели лишь на него — на главное блюдо сегодняшнего сумасшествия, на такого жалкого выблядка!       Смех раздавался повсюду, разрывая перепонки и он попытался убежать, сбежать от такого горячего, обжигающего и выдыхающего в лицо могильным воздухом кладбища, от которого несёт самым настоящим адом, покрывающим всё тело сотнями мурашек, неприятно ползущих к тупому мозгу; лишь бы только убежать, не видеть, не слышать — не принимать правду, что стоит только повернуться — и она сожрёт тебя с потрохами, обгладает косточки, выплюнет их на дрожащую землю, пока ты, жалкое отродье, будешь плакать от настигающегося тебя ужаса и страха за собственную жопу — боже, блять, да какой же ты эгоист, Хаккай, как ты, нахуй, вообще ещё жив?       Он вновь — вновь — убегает, пока правда с огромными неживыми глазами смотрит ему вслед, склонённая над его трупом, понимая, что скоро её время настанет — ведь всё же в жизни возвращается бумерангом, не так ли?       Хаккай не видит ни Юзухи, ни Тайджу, начиная паниковать, а горячие слёзы катятся по безобразному окровавленному лицу, падая вниз и разбиваясь, преобразовываясь в тугих верёвок-змей, касающихся ног; они впиваются своими острыми зубами, пуская чудовищный яд в организм, прямо в вены, отравливая кровь.       Сердце больно колет, сжимаясь, а в лёгких будто совсем нет воздуха — он задохнётся, не сможет добежать… До чего именно? До чего он так отчаянно хочет добежать? Чего его ещё живое сердце так сильно хочет, ищет и не может найти?       Он останавливается, но совсем не чувствует, что его губители уже успели оплести худые лодыжки и ноги, окрашивая в красные тона, стекая литрами на белый пол, разливаясь тёмными бордовыми пятнами, от которых уже несёт отчаянием и смертью. Ах, боже, как же жаль.       Шиба-младший поднимает чёрные глаза и видит его.

Его.

      Он стоит прямо, руки спрятаны в мешковатые штаны, белая рубашка свободно сидит на ещё не широких плечах, и глаза — красивые, лавандовые глаза, обрамлённые лёгкой дымкой спокойствия возле зрачка, красиво переливаясь, смешиваясь в разные цвета сиреневых оттенков — отчего-то смотрели… Они… Смотрели будто сквозь него.       Хаккай обрадовался и захотел уже побежать, кинуться в объятия, что согрели своим теплом такое хрупкое, дрожащее тело, накрывая массивную спину своими ладонями, что оставляли бы следы, навсегда отпечатываясь в рыдающей от боли душе младшего, но Митсуя, его Таканчик, разворачивается к нему так, что глаза Шибы упирались ему в затылок. Почему он… — Это ты виноват. В их смертях виноват только ты, — холодный, металлический голос отскакивает о всех поверхностей этого огромного пространства, разбивая своими, казалось бы, всего лишь звуками сердце, что уже как держалось на выдуманных пластырях и скрепках, непонимающего, маленького мальчика Хаккая.

Почему Таканчик говорит такие ве…?

      Вопрос так и не успевает преобразоваться полностью в больной голове Шибы, как перед ним предстаёт его собственное отражение — одного глаза, правого, не было вовсе, и на месте его виднелась лишь красная дыра, из которой сочилась, лилась кровь. Губы были полностью в кашу, нос был разбит так, что можно было увидеть кости, но чёрной краской — такой яркой и вызывающий на полотне из красных элементов — выделялся его шрам.

Он не мог поверить — это он? Но… Но он же…

      Он чуть ли не вскрикивает от того, что видит после — в темноте, где лишь сверкали красные глаза, сидел маленький мальчик посреди трупов, держа в окровавленных по локоть руках такой же забрызганный нож. Взрослые Юзуха, Тайджу, Д(о)ракен, Такемичи и ещё множество других, таких знакомых тел, лежали безобразными фигурами, и на их лицах застыли и боль, и страх, и ненависть; но одно выделялось так сильно, и Хаккай упал на колени, ведь рядом с маленьким-Шибой был труп…

Чёрт возьми, такого же маленького Такаши, лицо которого было разбито.

      Убийца сидел и чуть посмеивался, пытаясь вставить в короткие волосы красные цветы, заправляя их за ухо; со шрама на губе стекала кровь, попадая на шею, прожигая, будто кислотой, маленькие дырочки, из которых распускались самые красивые, прекрасные лавандовые цветы.       Мальчик обернулся, увидя двух людей позади него, проговаривая лишь несколько давно забытых слов:

«Лучше бы ты умер»

— Жалкое отродье. Лучше бы тебя никогда не существовало, — говорит, будто эхо, такой родной и знакомый голос, наблюдая за жалким зрелищем, когда везде распускаются белые цветы, что лопаются и льётся с неба кровавый дождь, превращая всё это безумие в поехавший с катушек цирк, что уже не остановить.

Родные руки настигают его шею быстро, болезненно сжимая, не давая вздохнуть — он его душит.

Он кричит, зовёт, умоляет — его.

      Хаккай просыпается, резко вставая на кровати, пока по щекам катятся слёзы, осматриваясь, ища глазами трупы, что он видел минутой ранее. Но после чувствует, как к его длинным распущенным волосам прикасаются твёрдые, с мозолями на пальцах, руки, которые поглаживают, массируют голову, чуть вздыхая. — Опять приснился кошмар, да? — тихо спрашивает знакомый, любимый голос. Длинные руки резко обхватывают торс старшего, уткнувшись ему в ключицу, скуля и плача, уже не стесняясь, так как он сейчас здесь, с ним. — Тише, малыш, всё хорошо, я буду рядом, — целует в макушку, сминая на затылке пушистые тёмные локоны.       Тревога чуть отпускает, но ужасные картинки всё мелькают перед глазами, заставляя свернуться, прижаться ближе к горячему телу. — Мне… Мне так жаль, я… Я ничего не мог-гу… Н-но пож-жалуйст-та, не оставл-ля-яй меня, — Хаккай заикался, говоря тихо в шею своего возлюбленного, глотая горькие слёзы; мысли сталкивались друг с другом в пустой голове, вызывая фейерверки и головную боль, заставляя ещё больше плакать, ком в горле мешал говорить, но он должен это сказать; должен сказать важные слова. — Я безумно сильно люблю тебя, Таканчик. Безумно сильно… — целует дрожащими губами пульсирующую вену на шее, головой думая о том, что может испачкать Митсую той кровью и чёрной краской, но понимает — это всё прошло, это был всего лишь сон. — Я тоже сильно тебя люблю, Хаккай.       Важные слова отзываются трепетом в душе Шибы, дыша глубоко и спокойно, когда он ощущает на своих губах чужие, что нежно оставляли робкие поцелуи на холодной коже.

Таканчик всё поймёт.

Он тоже чувствует.