have mercy on me

Вечерело. Склоняясь к горизонту, горячее летнее солнце не пекло так, как днём, скорее, ласково касалось своими пыльно-вишнёвыми лучами. Пара худых посеревших облаков плыла по небу; зажигались первые звёзды, готовясь мерцать в ночи. Ветер плавно огибал кусты и деревья, играя на листьях, как на музыкальном инструменте. По дорожкам проезжали семейные пары на велосипедах, в округе игриво кричали и хохотали дети. Приятный летний вечер в спальном районе. Минхо заезжает на подъездную дорожку к дому и видит стоящий у гаража автомобиль — Чан уже вернулся домой. Припарковавшись, омега выходит из машины и, разминая затёкшие суставы, полной грудью вдыхает свежий вечерний воздух. Тяжёлый день наконец-то подошёл к концу — впереди заслуженная пара выходных в окружении любимого мужа. Связка ключей со звоном отворила входную дверь. От Минхо не скрылся многогранный родной аромат, который с лёгкостью можно было разложить на составляющие ноты: пахло свежеприготовленной едой, ромашками, хвойным лесом, вишней, яблоками и жжёным сахаром. Именно так пахло их семейное гнёздышко. Заперев дверь и положив чип-ключ от машины в небольшую вазочку, омега разулся и неспешно прошёл вглубь дома, направляясь прямиком к кухне, из которой доносились звон посуды и мягкий голос, напевающий ненавязчивую мелодию. Чан стоял спиной к Минхо. На его плечах, словно меховой воротник, лежал Суни — омега нежно улыбнулся такой очаровательной картине — наверху кухонных шкафчиков, прямо под потолком, лежал Дори, размахивая хвостом, а Дуни, увидев вернувшегося хозяина, с требовательным мяуканьем побежал к нему. Минхо присел на корточки, начиная ласково почёсывать кота за ушком, пока альфа вытирал руки полотенцем и спускал с плеч белоносого кота. — В честь успешно законченной трудовой недели я решил приготовить на ужин что-то особенное, — Чан подходит к омеге, перекидывая полотенце через плечо и протягивая к нему руки, чтобы помочь подняться с корточек. — Поздравляю, дорогой. Минхо обнимает альфу, прижимаясь щекой к его плечу, пока тот невесомо целует его в висок, обвивая руками его плечи. — Недели усердных тренировок не прошли даром, — он медленно вдыхает аромат мужа и чувствует, как всё его тело расслабляется. — Мои дети отлично показали себя, я так горжусь ими, Чанни. — Ты отличный учитель, Минхо-я, — альфа ласково улыбается и гладит омегу по голове, пропуская прядки через пальцы. — И замечательно ладишь с детьми. Минхо краснеет, слегка морщась, и старается скрыть это, уткнувшись лицом прямиком в пахучую железу. Чан двусмысленно хмыкает и утыкается носом в его макушку. — В духовке доходит красная рыба под апельсинами, на столе уже стоят кимчи, солёный папоротник и ттокпокки, — он аккуратно разрывает объятия с омегой и берёт его за руку, заглядывая тому в глаза. — Тебе обязательно нужно хорошо поесть, Минхо. Минхо всегда млеет от того, с каким трепетом Чан заботится о нём. Даже невзирая на то, что омега и сам в состоянии позаботиться о себе, альфа всегда стремится окружить его комфортом, сделать так, чтобы Минхо не приходилось лишний раз перенапрягаться. Он ласково проводит по его костяшкам большим пальцем и, расплывшись в тёплой улыбке, кивает. Чан тянет того за собой, усаживая за кухонный островок, и продолжает хлопотать на кухне. — Я жду подробностей, Минхо-я. Омега расстёгивает вязаный кардиган — на кухне очень душно — и, следя за отточенными движениями альфы, снимает его и вешает на спинку стула. — До обеда у меня были занятия по расписанию в танцевальной школе, — Чан утвердительно хмыкает, обозначая тем самым, что он внимательно слушает, — затем была долгая репетиция с выступающими на конкурсе: я очень хотел разобраться со всеми деталями, чтобы хореография выглядела чисто, — уголки губ альфы чуть поднялись — да, это в стиле Минхо. — Далее подготовка к концерту. Всего мы заявили два номера: тот, что про плакучую иву под народные мотивы — ты его видел — и про... Когда Минхо начинал говорить про то, что ему нравится — про танцы, — его было невозможно остановить. И это было тем, что Чан в нём особенно ценил. Альфа стоял, облокотившись о кухонную тумбу позади себя, и завороженно рассматривал своего мужа: его горящие глаза, неугомонно бегающие и иногда останавливающиеся на лице Чана, на его аккуратные губы, двигающиеся в такт словам, на его активно жестикулирующие маленькие ладони, напоминающие кошачьи лапки. Его тихий голос струился по пространству кухни, сплетаясь с последними лёгкими лучами солнца и растворяясь в воздухе вместе с витающими здесь ароматами. Чан любил своего омегу до безумия. Его хлебом не корми, дай неотрывно смотреть на Минхо и всегда быть рядом с ним. — ...поэтому, если бы не трудолюбие детей, мы бы не взяли гран-при за оба танца, — он робко улыбается, устало хлопая ресницами, и ожидает вердикта альфы. — А я считаю, что всё-таки секрет успеха заключается именно в тебе, Минхо-я, — Чан подходит к нему и оставляет лёгкий поцелуй на тыльной стороне ладони омеги. — Ты воспитал их такими. — Брось ты, — Минхо смущённо улыбается, видя уверенность во влюблённых глазах альфы. — Давай есть. Омега внутри Минхо ликовал: альфа считает его отличным родителем.

***

Трудность дня в полной мере ощутилась после плотного ужина: Чан внимательно проследил за тем, чтобы Минхо как следует поел, ведь "сегодня ты потратил много сил, дорогой, тебе нужно восполнить их, чтобы оставаться здоровым". Кто он такой, чтобы перечить своему альфе? От помощи убраться на кухне Чан также отказался, аргументируя это всё тем же "ты потратил сегодня много сил". И только в ванной комнате Минхо понял, почему его альфа настолько заботлив в этот вечер. Омега стоял у зеркала, зевая и сонно потягиваясь. Он снял с пальцев кольца, с ушей — серьги, с лица с помощью ватного диска и жидкости для снятия макияжа — косметику. Сегодня ему было как никогда тяжело ухаживать за лицом и телом: он объездил половину города, на своём примере показывал ученикам, как правильно исполнять тот или иной элемент, носился от организатора к организатору в попытке уточнить некоторые организационные моменты. Сегодня ему пришлось переживать за детей, за которых он в ответе, радоваться за них, временами отчитывать их. Большое количество физических и моральных сил было потрачено. Минхо стягивает с себя футболку, пропитавшуюся переживаниями, и закидывает её в корзину для грязного белья. То же он делает с брюками и нательным бельём. Дело за малым: зайти в душевую кабину, включить в меру горячую воду и позволить ей пробежать по каждому изгибу тела, сделать влажным каждый миллиметр кожи, пройтись по телу губкой, распределяя по нему белоснежные ароматные пузырики. Одним словом, ритуал — расслабляющий и очищающий. Вода ощущалась настоящим облегчением — она будто смывала плёнку, состоящую из трудностей и усталости. Омега стоял лицом к кафельной стенке и опирался об неё двумя руками. Он был погружён в некое пограничное состояние: он не спал, но в любой момент мог уснуть даже стоя здесь под душем. Журчание воды успокаивало, мягкие тёплые струйки расслабляли, а руки, обёрнутые вокруг талии, ощущались так правильно... Руки? Его веки распахиваются, его голова поворачивается в сторону, пытаясь увидеть неожиданного и очень-очень наглого гостя. — Ч-чанни, — усталость будто рукой сняло: он понимал, что альфа пришёл к нему не просто помочь спинку потереть. — Я думал, ты ещё занят. — Я уже давно закончил, Минхо-я, — он медленно ведёт носом вдоль шейных позвонков вниз, а затем касается губами его ушной раковины и бархатно шепчет, — а вот ты задерживаешься. Альфа зарывается ладонью во влажные волосы омеги, резко хватаясь за них и оттягивая. Минхо удивлённо охает и чувствует, как под кожей вихрями растёт оно — густое, с островатыми крупицами и слабыми взрывами, возбуждение. — Так что я решил не тянуть, а попросту изменить привычное место на другое. Что думаешь, м? — риторический вопрос, сопровождающийся ещё одним грубым рывком за волосы и не требующий ответа: альфа уже всё давно решил и не потерпит отказа. Впрочем, омега и не против. — Я думаю, что перемены даже добавят остроты. Мокрые ладони отчаянно хватаются за холодный кафель ванной комнаты. Со слипшихся прядей, что надоедливо лезли в лицо, стекала вода. Хватка в волосах грубо тянула назад, заставляя выгнуться и оголить шею, пока чужой пах дразняще тёрся о ягодицы. Минхо всегда поражало то, как стремительно быстро он становился готовым для своего альфы: стоит тому низко и слегка рычаще прошептать ему на ухо, как он чувствует, как между его ягодиц становится грязно, мокро и липко, а всё его нутро желает угодить ему. Омега уже изнывал от назойливого тепла, что росло в низу живота; соски затвердели, член налился кровью, а смазка намеревалась вытечь из него, покрыв внутреннюю поверхность бедра. Нечто совершенно необъяснимое. — Ч-чан, — слабый голос Минхо терялся в шуме воды, льющейся в душевой, — п-пожалуйста, Чанни– Чан, словно не слыша мольб, медленно проводит губами по шее, одновременно втягивая носом умопомрачительный аромат своего омеги. Он пах садом в разгар созревания плодов — опьяняюще сладко. И горячо проводит языком по брачной метке, вырывая из уст Минхо жалостливое хныканье, сопровождающееся отчаянным движением бёдер напротив: он так жаждал почувствовать Чана внутри, так желал его грубых, чередующихся с нежными прикосновений; он так хотел стать одним целым с альфой. Со своим альфой. Чан хмыкает омеге в затылок, обвивая руки вокруг его туловища: одна закрутилась вокруг его талии, а вторая легла точно напротив сердца — альфа мог ощущать, как гулко и быстро оно бьётся. Он оставляет россыпь пылких поцелуев на его плечах, по-собственнически впивается пальцами в его кожу и плотно прижимает всем телом к гладкой плитке. Настолько плотно, что Минхо шикает от касания покрасневшего члена о прохладную стену. — Прошу... — его голос и тело дрожат, он закидывает голову на плечо Чана, выпуская не менее дрожащий стон. — Ты мне нужен, Чан. Рука, что была напротив сердца, опускается к соску, сжимая и прокручивая его. Минхо тихо хнычет точно на ухо своему альфе, заставляя второго зарычать и наконец прекратить мучить его. — Такой нетерпеливый омега, — целует за ухом, опуская руки на его бёдра, — такой нуждающийся и такой чертовски мокрый. А ведь пару мгновений назад был совсем сухой и сонный. И в подтверждение своим словам проводит двумя пальцами меж ягодиц, собирая липкую жидкость. Минхо испускает судорожный вздох, пытаясь насадиться на пальцы, что были так близко ко входу. Но Чан, низко посмеиваясь, убирает руку и притягивает её к своим губам, жадно облизывая пальцы и мыча от нежной сладости своего омеги. — Блять, Чан, — Минхо был на грани истерики. Его дырочка, член — всё его нутро пульсировало, закипало от распирающего изнутри желания быть заполненным своим альфой. К возбуждению, которое уже буквально изрезало изнутри, и к желанию быть затраханным прямо здесь, в стенках душевой, наполненной паром, добавлялось раздражение. — Прекращай свои идиотские издевательства и войди уже в меня наконец. — А волшебное слово? — ухмылка расползается по лицу Чана, пока его руки едва касаясь поглаживают торс и грудь омеги. — Ты невыносим, — ладони Минхо соскальзывают со стены. Одна ложится сверху на чужую, пока вторая зарывается во влажные кудри Чана. Омега поворачивает голову и, ненавязчиво касаясь губами ушной раковины, чувственно шепчет: — Пожалуйста, альфа. Из грудной клетки Чана доносится глухое урчание. Альфа резко разворачивает омегу к себе лицом, припадая к нему страстным поцелуем, и, подхватив его под коленями, поднимает, прижимая к уже не такому уж и холодному кафелю. Минхо больше не нужно было просить: он блаженно улыбается сквозь поцелуй, ощущая, как ладони Чана грубо мнут его ягодицы, разводя их в стороны. Его руки свисают с его широких крепких плеч, готовые в любой момент схватиться за него. Чан прерывает поцелуй, прижимаясь лбом к чужому и впиваясь тёмным взглядом в стеклянные глаза напротив. — Мой послушный омега, — он приставляет головку ко входу, — самый прекрасный, — Минхо прикусывает губу и закатывает глаза, чувствуя, как его постепенно заполняет член альфы. — Только мой. Чан рычит, полностью войдя в горячее и мокрое нутро омеги. Минхо удовлетворённо стонет, чувствуя, как чужие пальцы впиваются в нежную кожу его ягодиц, как крепкий и большой член альфы так правильно растягивает его изнутри, как мягкие губы в тандеме с острыми зубами оставляют отметины на его ключицах, плечах и груди. Альфа начинает двигаться. Сначала медленно, не торопясь, позволяя омеге прочувствовать его плоть каждой клеточкой. С уст Минхо слетали трогательные всхлипывания, сопровождающиеся редкими "Чанни, пожалуйста, быстрее". Чан оцеловывал каждую частичку Минхо: его раскрытые губы, расслабленную челюсть, прикрытые веки, точёный нос, виски и скулы, ямку меж ключиц, адамово яблоко — и как мантру шептал "моймоймой". — Альфа, прошу, — Минхо носом утыкается в шею Чана, тихонько поскуливая — крепкий аромат дерева и жжёного сахара приятно обволакивал лёгкие и заставлял его голову бесконтрольно кружиться. Чан перестаёт двигаться. Пальцами одной руки он цепляет подбородок Минхо, заставляя того смотреть в его глаза — в глаза, в которых кипело возбуждение, горел собственнический огонь и пылала вечная любовь к омеге. Из его грудины доносится грубое, шершавое клокотание, прямо действующее на Минхо: он скулит, ощущая мурашки от взгляда своего альфы, и сжимается вокруг его члена, чувствуя назойливые слезинки в уголках глаз. — Чей ты, Минхо? — его голос низкий, бурлящий, мрачный — безумная смесь сводит омегу с ума, его ноги скрещиваются за спиной альфы, желая быть ближе, стать одним целым. — Т-только твой, Чанни. Только твой. Чан был словно граната. Слова Минхо — то, что выдернуло из неё чеку. Крепко хватая омегу под бёдрами, Чан начинает двигаться. Быстро, грубо, до мушек перед глазами. Хлёсткие шлепки кожи о кожу доносились даже сквозь шум воды. Минхо хрипло вскрикивает и резко закидывает голову назад, ударяясь ею о стенку. Пальцы на его ногах поджимаются с каждым размашистым толчком, ладони до белеющих костяшек сжимают плечи альфы. Чану сносило крышу. Его глаза застилала кровавая пелена, в голове гулял туман — всё, что имело для него значение на данный момент, было перед ним — его омега, кричащий от удовольствия; его омега, с нежностью и трепетом произносящий его имя; его омега, готовый принять всё, что он даст ему. Это сводило с ума. Движения бёдер не замедлялись ни на мгновение. Такой сумасшедший темп заставлял обоих тонуть в друг друге — их запахи смешались в один идеальный аромат, в меру сладкий, чуть горьковатый, малость терпкий; он окутывал с головы до пят — все касания ощущались сильнее, острее, умопомрачительнее. Переходящие на крик стоны и всхлипывания Минхо и утробное урчание, переплетающееся с короткими постанываниями, Чана сливались в мелодию, ласкающую барабанные перепонки обоих и отзывающуюся густым колючим теплом внутри. Они задыхались в чувствах, ощущениях; им было так хорошо. Удовольствие от обладания друг другом искрилось под кожей, нагревало кровь, затуманивало разум. Весь их мир сузился до них двоих — теперь они отдельная вселенная. Крошечная, но такая уютная, домашняя, своя. Минхо подпрыгивал на руках Чана, его буквально швыряло по стене. Его член тёрся между их торсами, пока толчки альфы попадали точно в его самое чувствительное место. В глазах мигали разноцветные пятна, он едва ощущал своё тело — он чувствовал только то, как он стремительно крошился на крупицы, состоящие из чистого наслаждения. Он был близко, впрочем, как и Чан. Чан с жадностью облизывал, кусал, целовал открытую только для него изящную шею омеги. Каждая новая отметина заставляла Минхо захлёбываться в собственных звуках, пока альфа довольно скалился. — Ты так зависим от меня, Минхо, — глубокий толчок, который распирал уже, казалось, готового к любому вторжению омегу. — Так нуждаешься во мне. Неожиданно для омеги, уже находящегося в облаках колючего наслаждения и готового сорваться вниз в лапы содрогающему оргазму, он выходит и ставит его на ноги. Глаза Минхо резко распахиваются — дорожки слёз, наполненные солёной неудовлетворённостью, извиваются по его щекам — а всё тело неистово дрожит, намереваясь растечься как стоящее у огня мороженое. — Господи, Чан, нет, — низ живота горел, разум бился в истерике. — Т-ты не можешь– — Я не настолько жесток, Минхо-я, — посмеивается и быстро разворачивает его лицом к стене, чуть наклоняя вперёд и заламывая руки за спиной. Одной ладонью крепко сцепляет его запястья, пока второй — сжимает хрупкую шею. — Хотя признаюсь, заставлять тебя умолять — особый вид удовольствия. И резко входит, с ходу устанавливая сумасшедший темп. После жестокой паузы ощущения усилились в разы. Внутри расцветало щекочущее наслаждение, бабочками распространяющееся по всему телу. Приятная боль от заломанных за спиной рук лишь добавляла дурмана. Сжимающая его шею ладонь до беспамятства опьяняла. Его голова обессиленно свисала, а изо рта вылетали рваные задушенные звуки. Чан наслаждался видом разморенного возбуждением омеги. Раскалённое удовольствие расползалось, подначивая оставить на одной из его ягодиц смачный шлепок, на месте которого разрастался розоватый зудящий след. Приближающаяся кульминация заставляла его двигаться жёстче и глубже, отчего Минхо задыхаясь скулил и всё больше обмякал в его руках. Чувствуя, что омега вот-вот кончит, Чан подхватывает его под плечи, плотно прижимая к себе. Толкнувшись в него с особой горячностью под новым углом, он ощутил, как Минхо сжался вокруг него и зашёлся дрожью: на стене и на полу под ним появлялись белые полосы и капельки, а из места, где альфа и омега соединялись, начинало вытекать большое количество горячей смазки. — Боже, Ч-чанни, — высокое, дрожащее, хриплое, на выдохе. — Альфа... Тело омеги расслабилось и стало тяжёлым, хотя в этот момент Минхо чувствовал себя невообразимо лёгким. Оргазм накрыл его с головой: в ушах звенело, кончики пальцев покалывало, с губ не переставая слетало чувственное "ЧанниЧанниЧанни". Чан преследовал собственный оргазм, с жадностью облизывая метку на шее омеги и ногтями впиваясь в его кожу — как же хотелось пометить каждый его сантиметр, чтобы никто и не думал дотронуться до него; чтобы никто даже и думать о нём не смел. Толчки стали рваными, беспорядочными, а сказанные охрипшим мягким голосом слова его разомлевшего омеги заставили его разорваться на искристые осколки. — Внутрь, пожалуйста– кончи внутрь, альфа. И он сделал так, как попросил его омега. С оглушающим шлепком войдя вовнутрь до самого основания, член запульсировал, извергаясь семенем и заполняя им Минхо, пока губы альфы смыкались на метке, ласково обцеловывая её. Минхо жалобно хныкал в крепкой хватке Чана, пока его омега удовлетворённо урчала, получая своё. Их естественные жидкости смешивались и вытекали из его дырочки, стекая по бёдрам. И, признаться честно, это доставляло Минхо неподдельное удовольствие. Альфа медленно вышел. Его грудь тяжело вздымалась, в глазах всё ещё стояла алая пелена, но он уже был вполне способен мыслить рационально. Однако он не мог не собрать пальцами часть стёкшей жидкости и не протолкнуть её в раскрасневшееся нутро омеги, вырывая из него измученный всхлип. — Устал? — Чан наконец закрыл воду, погружая обоих в необходимую для них тишину. Минхо, развернувшись к нему на дрожащих ногах, крепко обнимает Чана, находя в нём опору и зарываясь носом в изгиб плеча и шеи. В глазах Чана буквально плавали сердечки: он следил за каждым движением своего омеги с безграничной любовью во взгляде. Минхо очаровывал его своей крошечностью и осторожностью; он сонно причмокивал и щекотал его кожу ресницами. Его ладошки, такие нежные и мягкие, ласково поглаживали спину альфы. — Ещё бы... — бубнит, не отрываясь от ароматного и тёплого места. — Ты... Твои выходки... Ты меня чуть не свёл с ума. Чан смеётся, прижимая омегу ближе к себе за талию и целуя его в лоб. — Я серьезно! Я думал, я лопну, — Минхо, который злился – самый любимый тип Минхо. После нуждающегося, конечно. — А ты этим наслаждался. Садист. — Но тебе же понравилось, — счастливая улыбка не сходит с лица альфы. — Посмотрим, насколько тебе понравится не иметь возможности руководить процессом в следующий раз. Чан смеётся и понимает, насколько его омега невообразимо прекрасен — со всеми его неидеальностями, которые являются самыми настоящими достоинствами. Минхо смущённо улыбается и понимает, что позволит этому несносному в постели альфе сделать всё, что его душе угодно.