Неправильное решение

      Девушка сидела и разглядывала свои размытые черты в стекле окна: брови, глаза, нос — всё будто бы принадлежало не ей, а той, кто смотрит на неё по-другому. Кто знает её тайны, кто видит её сны и помнит то, что с ней когда-то случилось.       — Мама, но я не люблю тыкву. Зачем ты это делаешь? Ты всегда покупаешь тыквенную выпечку. Почему? — детский звонкий голос заставил девушку вздрогнуть, и она медленно повернула голову, посмотрев на маленькую девчушку, сидящую за столиком напротив неё.       Вздёрнутый нос, множество веснушек, рассыпанных по лицу, и кудрявые волосы — именно такой Гермиона вспоминала себя в детстве. Она смотрела на дочь с улыбкой, но лишь несколько секунд, а потом та исчезала с её лица. И она становилась суровой, именно так называла её дочь — Суровая Мама. Но это было не так.       Гермиона грустила, а внешность девочки напоминала ей о чём-то забытом, о том, о чём она никогда не говорила. Вот уже много лет внутри неё идут дожди, которые, казалось бы, никогда не прекратятся.       Девчушка мотнула головой, и её кудряшки упали на лицо, на что та сложила губы трубочкой и начала громко дуть.       — Не дурачься. Ты должна...        — Вести себя прилично, — перебила её девочка. — Я всё знаю, мама, и всё-таки не люблю я тыквенный пирог, — девчушка подняла плечи и втянула голову, словно пыталась спрятаться.       Светлая кожа, белая, словно снег, и непослушные волосы: да, они были такие же, как у неё, но цвет... цвет пшеничного поля, озарёного солнцем.       — Они потемнеют, — говорила ей мама. — Гермиона, так бывает. И у тебя тоже были немного светлее, совсем чуть-чуть. Дети бывают рождаются с одним цветом, а потом...       Гермиона кивала и всякий раз пыталась вспомнить какой цвет был год назад, но оттенок не менялся. Если только немного; к трём годам он стал на полтона светлее или ей так казалось. Но когда девочка нежилась в солнечных лучах, то её волосы будто бы светились, а к концу лета и вовсе становились белëсыми.       — Я хочу шоколадный торт, а ещё хочу, чтобы там была малиновая прослойка и...       — Ты же знаешь, что такое сочетание...       — Я не хочу ничего слышать. Я хочу... — девочка снова надула губы.       — Ты же знаешь зачем мы здесь? Сейчас придёт... — она не договорила фразу и отвернулась снова к окну. — Он придёт и тебе нужно три дня побыть без меня. У меня есть дела.       — У тебя всегда дела, всегда!       — Ты же знаешь, что...       — Я знаю. Мне уже четыре, и я знаю всё! — крикнула девочка, особенно выделяя последнее слово.       — Тихо. Прекрати. Нельзя так громко говорить.       Гермиона сразу услышала, как открылась дверь. Как звякнул колокольчик, приветливый голос официанта и шаги... Каждый шаг становился ближе, и она слышала, как её дочка присвистнула и, встав, что-то прошептала. Гермиона всё это слышала и знала что происходит, но не шевелилась, продолжала смотреть в окно и на своë собственное отражение, которое она потеряла. Всё стало туманным, и она просто смотрела в одну точку.       — Приветствую, — голос с металлическими нотками заставил её глубоко вздохнуть.       Гермиона медленно повернула голову и встретилась с его взглядом. Её приветствие было молчаливым, еле заметный кивок головой и поджатые губы.        — Мы бы хотели попросить, чтобы Ванесса побыла с нами немного дольше. Например, две недели.       — Нет.       — Но мы думаем, что это...       — Нет, только три дня и только такой срок, — она не отводила взгляда, смотрела в упор.       Гермиона чувствовала будто бы её кровь закипает. Она не позволит диктовать ей условия. Всё будет только так, как говорит она, и не иначе. Они не будут строить их жизнь по-своему, никогда.       — Дедушка, мама добрая и, может быть, потом она разрешит...       — Нет.       — Ну мама!       Мужчина опустился на корточки, и протянул свою руку в чёрной кожаной перчатке, и осторожно сжал девичьи хрупкое плечико. Он улыбнулся мягче, и Гермиона видела этот взгляд, который, казалось, никогда не существовал. Этого просто не могло быть; казалось, что это сон, выдумка, в которую она вот-вот поверит. Этот человек был холодным, как льдина, расчётливым и жестоким, но вот уже несколько лет она видела, как он смотрит на её дочь и любит её. И это было невыносимо больно. И отныне этому было невозможно сопротивляться, всё кроме этого было бессмысленным. А всё потому, что девочка давала ей отпор и с каждым днём взрослела, проявляла характер, и стремилась быть рядом со своими родными.       — Я пойду. У меня встреча. Я надеюсь на ваше благоразумие и соблюдение сроков.       — Хорошо, — тихо ответил Люциус. — Драко будет в Лондоне и он очень хотел пообщаться с дочерью.       — Папа? Он приедет?       «Неужели», — подумала она и закрыла глаза.       — Он возвращается в Лондон? — Гермиона ждала ответа, но его не последовало.       Ванесса и Люциус разговаривали о чём-то своём. Девочка не замолкала рассказывая ему о книге с бабочками и о том, как видела на днях эльфа, такого, как в его поместье, только сварливого и нагруженного какими-то коробками, в которых что-то копошилось. И Гермиона поняла, что он не ответит ей, и просто встала, расплатилась, взяла своё пальто, сумку и, подойдя к дочери, сказала:       — Ванесса, я пойду.       Девочка будто бы не отреагировала.       — Я ухожу, иди сюда, — и она присела на корточки, расправив руки в ожидании объятий.       Дочка подбежала и быстро поцеловала мать в щеку, Гермиона же не успела зажать её в объятиях, как схватила лишь тёплый воздух. Она слышала снова её голос, видела, как она даёт дедушке своë пальто и продолжала что-то рассказывать, интенсивно жестикулируя.       Гермиона уходила, продолжая слышать голос дочери, звук своих собственных шагов и прощальный звон колокольчика.       Ветер сразу обнял её, и она вдохнула воздух, почувствовав обжигающий холод. Гермиона шла вперёд, только вперёд, не оборачиваясь, словно кто-то мог догнать её, схватить, развернуть и начать спрашивать том, о чём она говорить не хотела.       Она врезалась в какого-то мужчину и несколько раз произнесла слово простите, простите пожалуйста, а потом был фонарный столб и какая-то тележка, что-то вроде машины для сборки мусора.       Она не останавливалась до тех пор, пока поблизости не оказалось более менее уединённое место, небольшой сквер с несколькими скамейками. Сев на одну из них, она запрокинула голову и посмотрела на серое, мутное небо. Ничего не было, ничего. Ни солнца, никаких рисунков из облаков, ничего... Просто серое тяжёлое небо, которое сейчас рухнет ей на голову, и она утонет в этой беспросветной тоске.       Девушка закрыла глаза и чувствовала сейчас только свой учащённый пульс.