Алтайские каникулы

— Надевай! — Гена строго (насколько мог) посмотрел на Иру, которая только что по его указаниям достала из бардачка машины маску для сна. Павлова упрямилась и повторяла в десятый раз, что хочет смотреть на горы, но Кривицкий был непреклонен, — Ирка, ну не порти сюрприз, умоляю! Под натиском мужа Ире пришлось сдаться и, как только она опустила на глаза маску и откинулась на спинку сиденья, демонстрируя своё недовольство, машина наконец снова тронулась с места. С месяц назад, в тот самый день, когда Ира получила злополучную повестку в суд от собственного сына, Гена предложил ей съездить в отпуск. Ира тогда в шутку сболтнула про Алтай и не могла даже предположить, что муж воспримет её слова как руководство к действию. Тем не менее несколько дней назад он как всегда без стука влетел в её кабинет и с улыбкой Чеширского кота помахал перед женой двумя путёвками. Если бы Ира могла запрыгать от радости, она бы запрыгала. Но всё, что ей пока было доступно — повиснуть на шее любимого в знак благодарности и в срочном порядке выбить им обоим отпуска на неделю. И вот, проведя несколько часов в самолёте, они наконец ехали между бесконечных полей и гор на арендованной машине в сторону какого-то загадочного сюрприза. Все сорок минут поездки Гена страшно рисковал засмотреться на жену и отвлечься от дороги. Не любоваться Иркой было невозможно — она буквально сияла. Подпевала песням, которые слышала по радио, без конца смеялась и радовалась как ребёнок: «Гена, смотри, лошадки!». Впервые за полгода с того момента, как Павлова встала с ненавистного кресла, она, кажется, совсем забыла о своей болезни. И Кривицкий был уверен, что тот самый сюрприз, ради которого Ира должна была ехать последние десять минут с повязкой на глазах, окончательно отвлечёт её от печальных мыслей. — Приехали? — Ира почувствовала, что машина остановилась и уже потянулась снимать повязку, но была остановлена Кривицким. — Подожди ещё немного, Ир. Давай мне руки… Вот так, выходи, — Гена помог жене выбраться из машины и, аккуратно поддерживая, повёл в неизвестном ей направлении. Передвигаться с завязанными глазами да ещё и без привычного костыля Ире было ужасно сложно даже несмотря на поддержку. Но она стоически терпела и старалась ступать как можно аккуратнее, когда пришлось подниматься по каким-то ступенькам. — Так, ещё шажочек… Вот так, стой… Всё, можешь снимать, — Гена наконец остановился, обнимая жену за талию и позволяя облокотиться на него. Ира стянула с глаз надоевшую повязку, жмурясь от яркого света, который ударил ей в лицо, а когда наконец смогла открыть глаза, только сдавленно охнула. Они стояли посреди огромного надувного купола, большая часть которого была зашторена. А за прозрачной, сейчас не закрытой ничем «стеной» расстилался огромный зелёный луг, за которым вырасти бесконечные горы. Пейзаж выглядел так величественно, так сказочно, что дыхание перехватывало. — Боже мой, Гена! — это была единственная связная мысль, которую Ира могла озвучить, переводя восхищенный взгляд с вида за окном на мужа и обратно. Кривицкий только улыбался. Зелёные глаза напротив, светящиеся абсолютно детским восторгом, стоили всего на свете. И ему вдруг отчаянно захотелось вернуться в прошлое и всё переписать: не уезжать никогда в этот чёртов Израиль, остаться с Ирой, чтобы быть причиной её счастья каждый день, каждую минуту их жизни. Но, увы, если даже машина времени существовала, московскому хирургу об этом было неизвестно. Так что всё, что ему оставалось, — навёрстывать упущенное. Спустя несколько бессвязных восторгов и десяток благодарных поцелуев, Гена усадил жену в кресло у самого окна и отправился за чемоданами. Но Ира не была бы Ирой, если бы не решила в очередной раз проявить самостоятельность и, держась за мягкие стены «номера», обойти их жильё на ближайшую неделю. Надувной домик оказался небольшим и вмещал минимум мебели — те самые два кресла у окна с маленьким столиком между ними и огромная кровать с парой прикроватных тумбочек. За перегородкой, которая служила изголовьем кровати, пряталась ванная комнатка с душевой кабиной. Несмотря на кажущуюся скромность, номер выглядел роскошно и при этом очень уютно. А от мыслей о том, что они с Геной проведут здесь столько времени, наслаждаясь видом, чистым алтайским воздухом и друг другом, у Иры приятно тепло в груди. — Ир, чего меня не дождалась! — Гена застал жену всё ещё стоящей у стены и тут же оказался рядом, поддерживая. Ира больно прикусила щёку, чтобы не ответить что-то колкое. Гена заботился о ней. Да, эта забота казалась ей чрезмерной. Да, он боялся за каждое её движение, иногда вовсе душил своей опекой. И дома это нередко становилось причиной ссор. Но ругаться на отдыхе да ещё и в таком волшебном месте было бы просто преступлением. Кривицкий тем временем довёл Павлову до кровати, на которой женщина тутже развалилась «звёздочкой». Ни о чём кроме она сейчас и не мечтала. — Иришка, — Ира почувствовала, как в её волосах путаются пальцы мужа и, не открывая глаз, промычала что-то неразборчивое. — Ириш, давай ты в душ, а с меня пока ещё один сюрприз? Павлова лениво приоткрыла глаза, и посмотрела на мужа с хитрым прищуром. Гена никогда ей этого не говорил, но когда Ира смотрела вот так, из-под пушистых подрагивающих ресниц, она была похожа на кошку. Впрочем, он подозревал, что она и сама это знала. Иначе в зелёных глазах не плясали бы чёртики, способные заворожить кого угодно, а Кривицкого так вообще в первую очередь. — Заметь, я встаю с кровати только ради сюрприза, — деланно недовольный тон граничил с насмешкой. Кривицкий попытался помочь жене встать, но она отмахнулась: «Тут всего пара метров, сама дойду!». Гена на это только молча покачал головой. Ира была упрямой. Слишком самостоятельная, слишком независимая, она начала отвергать его помощь почти сразу, как только встала на ноги и сделала первые шаги по палате. Кривицкий не обижался. Только следил издалека и волшебным образом оказывался рядом каждый раз, когда жене нужна была помощь. Просто потому что любил эту невозможную женщину с её невыносимым характером и ничего не мог с этим поделать. Сюрпризом, ради которого Иру пришлось выпроводить из комнаты, был ужин. Да, банально, тем более, что готовить ужины, а к ним ещё и завтраки с обедами было заботой Кривицкого вот уже год. Но ему хотелось делать для Иры бесконечное количество крохотных приятных мелочей, особенно сейчас, когда он наконец украл её у всех бесконечно важных дел и увёз подальше от надоевшей, давящей со всех сторон Москвы. Да и чем начало отпуска не повод для красивого ужина с бутылочкой хорошего вина? Пока Кривицкий возился с оформлением своего маленького сюрприза, в ду́ше зашумела вода, а следом послышались странные звуки, напоминающие падение, в перемешку с тихими ругательствами. Сердце забилось о рёбра как бешеное. — Ира! — на то, чтобы оказаться в ванной и открыть дверь в душевую Кривицкому понадобилось всего несколько секунд. — Я просто немного поскользнулась, — Ира стояла на коленях и извиняюще улыбалась. — А встать не получается, — это признание далось ей с таким трудом, словно каждое слово причиняло физическую боль. — Господи, я с тобой когда-нибудь третий инфаркт заработаю! — если бы Гена не испугался так сильно за свою чересчур самостоятельную жену, он бы по достоинству оценил открывшуюся перед ним картину. Через минуту мокрая одежда Кривицкого отправились на пол, потому что никто из них не додумался выключить воду, пока он помогал Ире подняться на ноги. — Давай помогу, — Гена мягко забрал из рук жены мочалку и развернул Иру спиной к себе. Когда его рука устроилась на её животе, поддерживая, по телу Иры пробежал электрический разряд. За всю её жизнь Гена оказался единственным мужчиной, чьи прикосновения буквально обжигали, даже если не имели под собой никакого подтекста. Мягкие касания мыльной мочалки, а после и широких ладоней, смывающих пену, к плечам и спине были абсолютно невинными. В этом не было ничего, выходящего за рамки заботы, но у Иры отчего-то подкашивались колени. Она плавилась в руках мужа, а в душевой вдруг стало слишком жарко, несмотря на прохладную воду. Каждая секунда вдруг стала для Павловой сладкой пыткой. Ира успела только подумать о том, что это становится невыносимым, как почувствовала горячее дыхание на коже — Гена не выдержал раньше неё. Кривицкий провёл носом от изгиба шеи к скуле, короткий поцелуй обжёг местечко за ухом. — До чего же ты красивая, Ира, — этот шёпот способен был свести Павлову с ума. Вот только она вдруг сжалась вся и — Гена не видел, но точно знал — опустила глаза, сжимая губы в тонкую полоску. Это было ещё одной их проблемой. Ира каким-то невообразимым образом вбила себе в голову, что, раз уж Гена за последний год видел её в самых разных весьма непривлекательных состояниях, то как женщина она его интересовать не может. Для самого Кривицкого это стало неожиданным и неприятным сюрпризом. Жену он боготворил. Это ведь его Ирка — родная, нежная, его самая красивая девочка. Он любил каждую её чёрточку, каждый сантиметр её тела, как бы она ни выглядела, что бы с ней ни происходило. И эти простые истины Кривицкий вот уже полгода пытался донести до Иры всеми возможными способами. Вот только от его комплиментов в постели она мрачнела и, кажется, совершенно теряла всякое настроение. — Околдовала меня, волшебница, — Гена всё-таки продолжил шептать Ире ласковые глупости, пока его ладонь с её живота переместилась на грудь. Это был единственный способ заставить её не забивать мысли всякой ерундой — окутать нежностью, довести до исступления и заставить не думать вообще. Горячие прикосновения рук, которые умели творить волшебство не только в операционной, создавали невероятный контраст с прохладной водой из душа. Умелые пальцы очертили грудь и поднялись выше, оглаживая плечи. Мягким движением Кривицкий заставил Иру повернуться к нему лицом, попутно выключая наконец воду. Она смотрела на него затуманенным взглядом блестящих от возбуждения глаз, красивая до дрожи — разгоряченная, с мокрыми волосами и капельками воды на нежной коже. Капельками, которые Гена тут же собрал губами, оставляя на плечах и ключицах красные следы и заставляя Иру скулить от удовольствия, запрокидывая голову. О том, что эти отметины завтра помешают Павловой надеть майку, он собирался подумать позже. Каждый раз, когда Кривицкий видел Иру такой, в нём просыпалась странная гордость, перемешанная с нежностью. Он не мог поверить, что эта невозможная женщина теперь окончательно принадлежала ему. Что только ему она улыбалась своей самой особенной улыбкой, только на него она смотрела так ласково, только ему было позволено касаться её восхитительного тела и манящих губ. Только его одного она любила. И Гена каждую минуту рядом с Ирой благодарил судьбу за то, что это сокровище дождалось его спустя столько бесконечно долгих лет. Её пальцы запутались в его кудряшках, когда горячие поцелуи спустились ниже, а ладони прошлись по бёдрам. Одной рукой она вцепилась в его плечо, ища точку опоры и неизбежно оставляя отметины от впившихся в кожу ногтей, и Гена помог ей опереться спиной на стену, чтобы сохранить равновесие. Прикосновения рук на бёдрах сменились влажными касаниями губ. — Поцелуй меня, — Ира неожиданно заставила Кривицкого прервать ласку и, стоило ему встать, их губы встретились в жадном поцелуе. Гена сводил Иру с ума. Губами, которые так властно сминали её собственные губы; руками, которые блуждали по её телу, гладя, лаская, точно послушную кошку. Она и выгибалась под его касаниями, как кошка, — выгинала спину, ластилась, разве что не мурчала от удовольствия. — Моя девочка, — он отстранился только на секунду, чтобы вдохнуть немного воздуха, — если бы ты только знала, насколько ты прекрасна, — губы скользили по лицу, покрывали поцелуями глаза, щёки, нос. Иногда Гена мечтал, чтобы Ира посмотрела на себя его глазами. Чтобы поняла, насколько она божественно красива. Кривицкий даже пожалел, что в душевой не было нормального зеркала и что его жена не могла увидеть себя сейчас — в полумраке крошечной комнаты, с тяжело вздымающейся грудью, с одуревшими от нежности и восторга глазами. Не восхищаться этой красотой было подобно богохульству. — Я люблю тебя больше жизни, — его тихое признание слилось с её стоном, когда Гена притянул Иру к себе за бёдра. Павлова снова вцепилась в плечи мужа, подаваясь вперёд, прижимаясь вплотную к его груди — ноги, и без того слабые, не слушались вовсе. Кривицкий крепко держал её за бёдра, помогая найти нужный темп и не давая упасть. Несмотря на затуманенное сознание, он шептал ей что-то сбивчивое, иногда прерывая поток нежностей поцелуями. Каждая близость с Геной казалась Ире взрывом вселенной. Это было ненормальное, нечеловеческое удовольствие до вспышек в глазах, до головокружения и спутанного сознания. Гена был единственным мужчиной, с которым Ира действительно занималась любовью, с которым она чувствовала не страсть — нежность, разрушающую границы. — Посмотри на меня, — Кривицкий прижался лбом к её лбу, и через секунду поймал одурманенный взгляд. Короткий полувскрик-полустон, дрогнувшие ресницы, последнее судорожное движение, и Ира обмякла в его руках, словно тряпичная кукла. — Ты в порядке? — лёгким движением Гена убрал с её лба мокрые волосы и коротко поцеловал жену в кончик носа. Ира чуть было не рассмеялась — удивительно, что даже в такой момент он заботился о ней. Сил говорить не было, поэтому она просто уткнулась лицом в изгиб шеи мужа, пока он мягко поглаживая её по спине, рисуя подушечками пальцев одному ему понятные узоры. — Сейчас будем ужинать, — подождав, пока Ира немного придёт в себя, Гена аккуратно вывел её из душевой, завернул в махровое полотенце и помог дойти до кровати. Пока Кривицкий искал в чемодане сухую одежду и открывал вино, Ира сменила полотенце на лёгкий халатик и, обнаружив возле кровати свою трость (элегантную вещицу, которую она купила на замену раздражающему костылю), подошла к мужу и обняла его со спины. — Кажется, я уже старая для такого веселья. — Разве? Я не заметил, — улыбнулся Кривицкий. Ответом ему послужил мягкий смешок. Ира присела в кресло, рассматривая накрытый на двоих стол: сыр, фрукты, бутерброды с икрой, дорогое вино… — Кривицкий, ты опять всё перепутал — девушку сначала кормят, а потом тащат в постель, — Ира расхохоталась, принимая из рук мужа бокал вина. — Я же не виноват, если мне досталась такая красивая жена, что рядом с ней невозможно держать себя в руках. — Льстец, — фыркнула Павлова, поудобнее устраиваясь в кресле и отворачиваясь к окну, чтобы скрыть от Кривицкого донельзя довольную улыбку. На улице как раз сгущались сумерки. Солнце скатывалось за горы, окрашивая горизонт во все возможные оттенки оранжевого и розового. На фоне этого природного великолепия Ира, одетая в пурпурный шелковый халатик и элегантно раскинувшаяся в кресле с бокалом вина в руке, выглядела настоящей королевой. Закатные лучи мягкими бликами играли на её всё ещё влажных волосах, обнимали за плечи. Эта картина завораживала. Такую Иру в пору было нарисовать — запечатлеть на холсте и выставлять в Третьяковке. Но художником Кривицкий, увы, не был. Поэтому всё, что он мог, — украдкой взять с тумбочки телефон и сделать пару снимков, сохраняя мгновение для себя. — Что ты делаешь? — Ира неожиданно обернулась, удивившись воцарившейся тишине. — Фотографирую на память, — просто ответил Гена, возвращаясь к столику и беря свой бокал. — За что выпьем? — За то, что я тебя люблю. Гена был уверен, что Ира просто напрашивалась на поцелуи, когда смотрела вот так — по-кошачьи томно, из-под опущенных ресниц. — Я ведь всё равно люблю тебя сильнее, — он наклонился к ней, пред тем как столкнуться бокалами, и оставил невесомое касание на губах. А впереди была ещё целая неделя ленивого отпуска с долгими утренними объятиями, тягучими поцелуями, дурацкими комедиями по вечерам и красивыми алтайскими видами. Целая неделя тихого счастья только для них двоих.