drunken conversations.

— Иногда кажется, что любви нет. Изрядно выпивший Рюноске сидел у самого края барной стойки, обводил пальцами горлышко уже опустевшей бутылки и философствовал, старательно делая вид, что он не замечает присутствия напарника, который пришел забрать горе-любителя выпить после сообщений: «Дэигко звбери менч оьчюда», но сам же влип, решив попробовать «это великолепное виски, которое так любит Дазай-сан». — Правд?.. И пчмжж? Накаджима даже не пытался выглядеть заинтересованным. Вежливость вежливостью, но когда после 12 часов работы и 8 часов заполнения отчёта приходится заботиться не о себе, а о неумелом сомелье, который и убить удумал через несколько месяцев, даже самый молчаливый человек толкнет здравую, полную ненормативной лексики, речь. — По-моему о любви мы сможем поговорить, когда оба будем трезвы. — Йа трзв! — слышит в очередной раз Ацуши и в миллионный раз вздыхает. — Так почему любви не существует? Акутагава на секунду задумался, словно и не он начинал этот странный диалог. Но спустя недолгое время снова заговорил, отпустив все свои принципы не разговаривать с напарником по мелочам. — Из-за неё случаются конфликты, из-за неё теряют рассудок и последние умения думать, и кажется, будто только само слово «любовь» обречено на занесение в чёрную книгу, словно это что-то умершее наряду с динозаврами. — Вот это да, вот это пояснения. — с явным сарказмом проговорил Ацуши. Он, безусловно, был заинтересован в том, что человек, который вечно твердит о ненависти к нему, берет и пишет тому самому объекту неприязни, так еще и такие речи выдаёт. Но желание спать никто не отменял, и Накаджима, любящий помогать всем вокруг, явно в это «вокруг» не особо хочет включать напарника. — Ты слшкзл, Джинко… — что-то бубнит мафиози, облокотившись на руку. — Что, прости? — Ты слишком злой, говорю. — Кто бы говорил. Забавный парадокс: чем больше чувств и желаний скрывается у трезвых, тем больше вываливается по пьяни. И, возможно, дуэт еще долго не захочет друг друга видеть и вспоминать события честной и, возможно, впервые спокойной ночи. Но пока есть возможность насладиться спокойным разговором без унижений, диалоги обо всём и ни о чем продолжаются. — Пока я тебя не убил, можешь считать меня добрым. — Обязательно в день своей смерти назову тебя злым, только подожди. — Хорошо, но умрешь ты только от моей руки. — Звучит как собственничество. — Может так и есть. Разговоры о любви внезапно переметнулись в теплую повседневность, когда два человека, вечно кричащих о ярой ненависти и участвующих в опасных схватках на совместной работе просто молча идут и покупают любимую еду для поднятия настроения и сил. Когда опаснейший мафиози, твердящий о скором убийстве напарника идет и со всем доверием отдает свой предмет оружия. Или когда самый добрый и эмпатийный из дуэта идет и с нескрываемым раздражением без какого-либо страха и смущения предъявляет претензии, темы которых боится затронуть даже верхушка портовой мафии. Видимо, для счастья и вправду нужно слишком мало. Виски оказалось слишком крепким. Чем дольше Накаджима смотрел на своего напарника, тем сильнее он казался привлекательным. Тонкие редкие брови, из-за которых взгляд казался более уставшим, не менее уставшие, повидавшие кучу неприятного, глаза, худощавое телосложение, за которым скрывался стальной, на первый взгляд, характер, который на деле было чересчур легко растопить и разбить, словно ты овладеваешь не человеком, а редкой хрустальной вазой. Вредный и обидчивый характер (а как ещё назвать человека, который постоянно устраивает соревнования на уровне детского садика), с которым «тигр» готов уживаться бесконечно, и болезненное прошлое, которое детектив так хотел порой забрать себе. Ацуши было абсолютно все равно, как на него влияло его прошлое, и как он сам с ним справлялся, но «тигр» никогда не желал подобного своему напарнику. И, зная о болезненности воспоминаний, Накаджиме очень хотелось создать новые и счастливые воспоминания, даже если он сам ничего не значит для своего товарища. И Ацуши готов поклясться, даже если бы он был трезвым, среди тысячи и миллиардов людей он бы выбрал Рюноске. — Ненавижу любовь. Просто ненавижу. Атмосфера вновь была разбавлена, но уже совсем не яркими красками. Ацуши стал вспоминать, как воспитатели брали «послушных» детей, разбивших вазу и сваливших вину на Накаджиму, на ручки, а самого «тигра» запирали в клетке, словно он — какое-то животное. Стал вспоминать, какие болезненные следы оставались после избиения розгами, после которого учитель говорил, что это показатель заботы и желания сделать воспитанника сильнее. Продолжил вспоминать о рассказах Рюноске, о том, насколько жестокими были трущобы, и насколько злыми бывают люди. Безусловно, романтической любви время от времени хочется, но разве можно о ней говорить, когда даже родительской и дружеской любви не было? Воспоминания прошлого так сильно впиваются в кожу, внутрь, что уже не понимаешь, в чем проблема: в том, что затронули больную тему, или в том, что алкоголь на самом деле — депрессант. Такому солнечному Ацуши очень не хотелось тонуть в болоте негатива. Хотелось лишь показать, какой яркой и красочной может быть жизнь, какими теплыми могут быть воспоминания, но разве можно убедить в этом другого, когда у самого в душе давным-давно сгущаются сумерки? — Почему ты так не любишь эту тему? — А по-твоему она не травмирует? Накаджима задумался. Да, конечно, многие воспоминания могут травмировать. Но если люди — настолько мазохистские натуры, что готовы ворошить больные темы, то не остается никаких мыслей. Зачем говорить, что ты принял прошлое, понимая, что ни капли оно не принято? — Еще как травмирует. Но если ты к этому возвращаешься, то, наверное, тебе хочется поговорить об этом? Акутагава задумался. На секунду даже показалось, что отрезвел. Однако, несколько шотов дали о себе знать, и своим философско-нетрезвым взглядом мафиози решил просто промолчать. Но ненадолго. — Знаешь, трущобы очень суровы. — Догадываюсь. — Мне внушали, что я сильный и должен защищать слабых, что я не девчонка. Говорили, что будут меня любить, когда я всех защищу и принесу пользу. Но каждый раз, когда я начинал кашлять и слышал о том, что у меня слабое здоровье — мне казалось, что мне кричат: «Ты слабак, который себя-то защитить не может». Накаджима не отвечал. Его взгляд был устремлен на пустой шот, и казалось, что вместо диалога идет длинный утомительный монолог. Но Акутагава все равно продолжал. — Вместе со мной в приюте был еще один такой же мелкий пацан. Постоянно пакостил, девочки его не любили. Но везде побеждал именно он, так еще его и не ругал никто. А потом оказалось, что за всё заплатили богатые родители, поэтому лояльное отношение и любовь были обеспечены. Детектив взглянул на Рюноске. Чувства были смешанные: радость за то, что его напарник еще жив, горечь и злость на всё произошедшее, понимание того, что в картине мира мафиози уже нет ни искры, ни ярких красок, ни любви, грусть за него самого, которая даже близко не стоит с жалостью. Это желание показать, как много на самом деле сделал Акутагава, и как много он продолжает делать. — И знаешь, Накаджима Ацуши, — Джинко вышел из своих мыслей, вслушиваясь в слова напарника и ожидая какой-то очередной несуразицы, — единственная причина, по которой я всё ещё верю в любовь, хоть и ненавижу её — это понимание того, какую личную, искреннюю и настоящую любовь способен дарить ты. Детективу хотелось переспросить. А потом запить еще больше, после чего набрать Рампо-сана и спросить еще раз, правда ли все было сказано именно так. Но мафиози уже мирно посапывал за барной стойкой, не ожидая никаких ответов. Ацуши обязательно отвезет напарника до дома, обязательно позаботится обо всем в дальнейшем, и они еще не раз обсудят тему любви, пусть и с бóльшей неловкостью, чем сейчас. А пока остается допить последние капли виски, к которому детектив все же приноровился, заплатить бармену, уехать в квартиру к мафиози, перед сном, устроившись на кровати и будучи повернутым в сторону спины напарника, наконец ответить: «Взаимно, Рю». И не догадываться, что глаза горе-сомелье были открыты.